Пелагея проснулась раньше обычного — ещё до того, как у соседей закричал петух. В избе было ещё темно и только через окно пробивался заревный свет нового дня, предвещая очередной жаркий день.
Она ещё немного полежала, одолевая недавнюю дремоту и как-бы пыталась осознать, не приснились ли ей вчерашние события. Взгялнув на печку, она убедилась: это был не сон.
И тут же она вспомнила про вчерашнее твёрдое решение, которое сегодня уже не казалось таким уж и твёрдым. И всё же, дабы развеять собственную смуту, женщина мысленно стала приводить себе аргументы: у неё своё хозяйство и свой порядок, да и годы уже не те. Жалостью сыт не будешь, подумалось ей. И тут же она услышала вопрос внутри себя: "И отчего я такая чёрствая"? Но этот вопрос остался без ответа, так как человеку, живущему в деревне за счёт своего хозяйства много думать не пристало, может быть потом. А сейчас новый день, полный новых хлопот.
Пелагея села на кровати, спустив босые ноги на пол. Женщина посидела ещё минуту, прислушиваясь. С печи доносилось ровное детское дыхание. Где-то под половицей шуршала мышь. За окном уже начинали щебетать птицы.
В итоге, полностью разогнав дремоту и накинув на плечи кофту, вышла на двор, чтобы растопить летнюю печку и поставить чугунок. Пока руки делали своё привычное дело, голова как бы жила своей жизнью и там происходили события, которым только суждено было сбыться, а может и нет. Пелагея ещё раз удивилась собственной неуверенности, ведь ещё вчера её решение казалось правильным.
Когда она вернулась в избу, девочка на печи уже зашевелилась.
— Проснулась уже? — спросила Пелагея всё тем же холодным голосом.
— Да, — прилетел кротко тонкий голосок.
— Слезай тогда. Чего лежать, раз глаза открыла.
Тоня аккуратно слезла с печи, подошла к лавке, на которой лежали её сложенные платье и платок, быстро оделась и полезла обратно на печь.
— Чего ты там снова возишься?
— Постель заправляю.
Пелагея подошла к печке и увидела, как девочка, стоя на коленках, заправляла простынь — ровно, угол к углу, как в казённой палате. Одеяло уже было сложено таким же аккуратным квадратом и лежало рядом. Подушка стояла на торце, как ей и положено стоять, чтобы постельное к утру проветривалось.
Дело было сделано так, как делается человеком, который проделывал такие движения уже тысячу раз.
Пелагея отвернулась к окну. В груди у неё проявилось что-то очень давнее и дремлющее и давно забытое. Так же когда-то давно, когда сама была ребёнком, она складывала постель. Её собственная мать однажды сказала: «Не сложишь аккуратно, углом к углу, — будешь спать на полу». И Пелагея с того дня, боясь позлить мать, каждое утро складывала постель так, как та велела. На глазах у старой женщины навернулись слёзы. Это была не обида, а нечто большее — будто бы детская душа просочилась через взрослые устои и напомнила о себе.
— Слезай, — сказала Пелагея не поворачиваясь и стараясь не выдать своё настроение. — Пойди умойся, завтрак скоро.
— Хорошо, я сейчас, — ответила Тоня и стала слезать.
***
Умывалась Тоня у рукомойника в сенях так же, как и делала всё остальное: быстро и аккуратно. Воды набрала немного, быстро ополоснула лицо а затем утёрлась подолом. Именно так она делала и в детдоме — потому что полотенец там не было, а сейчас попросить чужого девочка просто не решалась.
Пелагея молча сняла с гвоздя своё льняное полотенце и подала ей.
— На вот, держи, оботрись, как следует.
Тоня взяла полотенце, как драгоценный скарб, который ей разрешили потрогать, — бережно и аккуратно, боясь ненароком испортить.
— Чего ждешь то? Им вытираться нужно, а не разглядывать.
Тоня быстренько обтёрлась и аккуратно повесила обратно, расправив складки.
За ночь косы у девочки распустились и она попыталась поправить их сама. Только получалось у неё это не очень. Не потому, что Тоня не умела — она как раз-таки умела и очень даже неплохо, — а от того, что она торопилась, как торопится ребёнок, живущий в детском доме: не поспеешь — будешь последней и останешься голодной. Такого рода вещи закрепляются не за один день, а спустя годы. И к тому времени уже являются неотъемлемой привычкой, частью человека, выработанной через жизненный опыт.
Пелагея посмотрела со стороны и махнула рукой:
— Брось эту затею, девочка, пойди лучше сюда, я сама тебя заплету.
Тоня замерла в нерешительности. Она к такому не привыкла.
— Не бойся, я умею заплетать косы, — повторила Пелагея и указала на скамейку у стола.
Девочка присела, выпрямив спину и сложив руки на коленях — очередная привычка, выработанная годами.
Пелагея взяла с подзеркальника гребень — старый, костяной, с несколькими отломанными зубцами, но с большего ещё пригодный для незатейливого дела. Встала сзади, развязала ленту, распустив обе косы и взялась расчёсывать.
Движение женщины были резкими и скорыми, будто это её привели из детдома. Гребень потянул волосы так, что Тоне пришлось подать голову назад, но боль она стерпела и промолчала.
Пелагея резко остановилась и одёрнула сама себя. Несколько секунд она стояла не дыша и старые образы всплыли перед её глазами, вернувшись из памяти давно забывшегося и покинутого детства.
Утро, такое же раннее, как сейчас. Она маленькая сидит на лавке, и мать рачесывает её волосы. Мама торопится, чтобы поспеть на ферму, и времени на дочкины косы нет. Она водит гребнем сверху вниз быстро и резко, выдирая слабые волоски. Она не придерживает Пелагее голову, а лишь упирается коленом ей в спину, и наспех совершает обычный обряд. Или даже не обряд, потому что к обряду человек подходит со всей своей безупречностью. Это скорее ещё одна забота, закончив поскорее которую, нужно переключаться на следующую. Этим жестом, как ей казалось в те маленькие годы, мать как будто говорила: мне некогда на тебя тратить много времени, вот дочешу тебя и мне нужно растопить печь, накормить скотину, а потом поспеть на работу. Куда уж мне до тебя, есть заботы поважнее.
И тперь она сама стоит здесь, а перед ней маленькая девочка. И она бессознательно поступает с ней ровно также, как когда-то поступали с ней.
Пелагея смотрела на пробор и её глаза снова стали влажными. Женщина сделала глубокий и медленный вдох, как делала всегда, когда сердце начинало стучать неровно и снова взялась за процедуру.
Она снова стала водить гребнем, но теперь медленно и аккуратно, слегка придерживая голову ребёнка своей крепкой старческой рукою. И тут напряжённость покинула девочку и она позволила себе расслабиться, точно котёнок, одаренный человеческой лаской.
Пелагея подумала про себя, что её руки, обременённые тяжёлым повседневным трудом, могут быть мягкими и аккуратными. До этой самой минуты она считала, что такой её сделала тяжёлая жизнь. Оказывается наоборот это она сама сделала такой из-за того, что всю жизнь несла груз из своего детства.
— Ну вот и всё, теперь уж ты красавица, — сказала женщина и добавила. — Ступай.
Тоня встала, провела ладонью по косе сзади, словно проверяла — крепко ли. И посмотрела на Пелагею снизу вверх тем взгялдом, каким смотрит всё тот же котёнок в глаза своему хозяину — полным доверия и благодарности.
— Ну чего смотришь? Что ещё? — буркнула Пелагея.
— Ничего, — сказала Тоня и отвела взгляд.
***
Пелагея сварила пшённую кашу на молоке и поставила на стол большую миску.
Тоня дождалась, пока Пелагея сядет первой, и только потом потянулась к своей ложке и принялась кушать маленькими порциями, наспех, не отдавая себе отчёта в том, что спешить никуда не нужно.
Пелагея смотрела на неё и видела не маленькую девочку, а себя — маленькую, сидевшую с краю на табуретке. Хлеб тогда делили строго, от нужды. Мать резала каравай на ровные ломти всем поровну. Маленькая Палаша уже тогда знала: большей порции не жди, а если вздумаешь взять себе тайком второй кусок — наругают. Она росла и училась — есть столько, сколько дают и не просить большего. А когда выросла, вышла замуж и родила Митю, так и осталась с этой привычкой.
И вот теперь напротив сидит чужая девочка, как некое напоминание о былом.
Пелагея встала из-за стола, подошла к печи и отрезала ещё ломоть хлеба и, положив переде миской, обратилась к девчушке:
— Кушай поболе, чтоб не голодать.
Тоня посмотрела на ломоть хлеба и вопрошающе взгялнула на женщину, будто не верила увиденному.
— А вам хватит накушаться?
— Мне хватит, ты не волнуйся, главное, чтобы ты сытая была.
Тоня кивнула и откусила хороший кусок — впервые за долгое время своей короткой жизни.
***
После завтрака Пелагея вышла во двор и глянула на дорогу — никого. Только наступали первые солнечные лучи, не успевшие ещё высушить ночной слой росы.
Фроси не было.
Пелагея постояла у калитки, поглядела в обе стороны. «Ну, — подумала она. — Завтракаешь, видно, не торопясь. Чужой ребёнок — можно и не торопиться».
Женщина вернулась во двор и занялась утренними заботами с удивлением подметив за собой, что испытвает какое-то облегчение, как если бы ждала бури, но погода переменила свои планы и дала ещё немного времени порадоваться прекрасной порой.
К полудню Фроси всё ещё не было.
Пелагея ещё пару раз выходила к калитке, но дорога оставалась пустой. Один раз прошёл мимо дед Никифор с косой на плече, поздоровавшись, второй раз — Кузьмичиха с ведром. Кузьмичиха, проходя мимо, посмотрела на Пелагею внимательнее, чем обычно, но ничего не сказала, и женщина с облегчением вздохнула о том, что Тамара ещё не успела разнести новость по всей улице.
«Завозилась где-то, — думала Пелагея. — Сидит в конторе, вытянув ноги, пьёт чай и в ус не дует».
На душе у старушки было неспокойно впервые за долгое время. Однако это беспокойство стояло наряду с давно забытым, материнским чувством.
Пока Фроси нет, нужно ребёнка занять. Не оставлять же её одну на лавке сидеть, словно куклу.
***
После полудня Пелагея вспомнила про сандалии и велела девочке снять их. На одной сандалии она нащупала шов — тот самый, что натёр пятку.
— Походишь пока босиком. Только возле дров не ходи — не хватало ещё занозу подцепишь.
Пелагея ушла в избу, достала из сундучка свой починочный припас. Сундучок был старый, с облупившейся краской по углам. В нём лежало всё, без чего хозяйка в деревне жить не может: моток суровых ниток, моток обычных, две иголки в кусочке войлока, шило с отполированной до блеска деревянной ручкой, обрывки кожи от старых ремней, лоскутки мягкой ткани — отрезанные от прохудившихся рубашек, ещё годные и круглый кусочек воска для нитки. Женщина села возле окна и принялась за работу.
Тоня осталась стоять у порога и ждала разрешения, не осмеливаясь спросить сама.
— Подойди сюда, деточка — сказала Пелагея, не оборачиваясь. — Учиться будешь, авось пригодтся когда.
Девочка подошла бесшумно и встала у стола чуть в стороне, чтобы не загораживать свет. Пелагея взяла шило, ткнула им сквозь жёсткий ремешок в новом месте — повыше пятки. Потом ещё в одном. Затем отрезала кусочек мягкой тряпицы, сложила в несколько раз и приложила изнутри сандалии, в том месте, которое натирала мазоль.
— Видишь, — сказала Пелагея, продолжая работу, — тут жёсткий шёв идёт. А я сейчас мягкое подошью и больше натирать не будет.
— А не отвалится? — тихо спросила Тоня.
— Куда ж она отвалится то? — улыбнулась она про себя, — Я ж нитками скрепляю, не соплями.
Пелагея взяла иголку, провощила нитку — провела её через жёлтый воск двумя быстрыми движениями, — и стала пришивать мягкий подклад изнутри. Стежки клала редкие, но крепкие.
Девочка смотрела молча и внимательно, стараясь дышать как можно тише, чтобы не отвлекать свою спасительницу от важного занятия.
— Интересно? — спросила Пелагея, не отрываясь от шитья.
— Я никогда не видела, — сказала Тоня.
— Не видела, как шьют?
— Не видела, чтоб для меня старались.
Пелагея остановилась и не поднимая глаз и медленно довела стежок до конца, аккуратно затянула, обрезала нитку и только потом сказала — будничным, ровным голосом:
— Всё бывает в первый раз.
Тоня постояла рядом ещё с минуту, а потом тихо отошла к окну и стала смотреть во двор, на курицу, что копалась в пыли у крыльца.
Женщина смотрела на неё и думала о том, что в их деревне старуха Дарья перешивала своему внуку штанишки три раза за лето — латала колени, — и внук бегал с этими штанами как с орденом, потому что знал: у бабушки руки золотые. А вот эта девочка, оказывается, такого и не ведала. У неё не было ни вещей, ни ласки, ни заботы. И каждый стежок на казённом платье шили чужие руки. А ведь она тоже чья-то дочька.
И тут же, вместе с этим накатила иная мысль. Пришла тихо, исподволь, как старая обида, которая казалось бы уже уже забыта, а потом что-то напомнит — и вот ты снова с ней.
Митя.
Сын.
Пелагея отложила сандалию.
***
После полудня жара стояла такая, что во двор выйти было невозможно. Пелагея решила: пусть Тоня посидит в тени под навесом, поможет с луком, что вчера не доперебрали. Сама же она вынесла на двор большой таз и пошла к колодцу за свежей водой — нужно было замочить тряпьё для стирки.
У колодца она встретила Дарью.
Дарья была старше Пелагеи лет на десять и обладала способностью, которую за ней знала вся улица: про всё, что в деревне происходит, узнавать раньше, чем оно происходло. Поэтому, когда Пелагея подошла, Дарья только улыбнулась как-бы «понимающе», что захотелось развернуться и уйти обратно.
— Палаш, — сказала Дарья, — Ты б у меня вчерашнего хлебушка взяла для дитятки.
— У меня свой есть, — сказала Пелагея и стала набирать воду.
— Свой-то свой, — кивнула Дарья. — Только я ж от души ты не пойми неправильно.
— Я как-раз всё правильно понимаю, — сказала Пелагея.
— Ну и хорошо, — согласилась Дарья. И добавила, помедлив: — А она к тебе на какой срок прислана-то?
— На лето.
— А чьё дитя?
— Сирота.
— Из города?
— Из района.
Пелагея поставила полное ведро на край сруба и выпрямилась.
— Даша, — сказала она ровно. — Не лезь не в своё дело.
— Я ж не со зла.
— Я и не говорю, что ты со зла. Я говорю, что чужая душа — потёмки.
Дарья поджала губы и взялась за свой пустой ушат. Но прежде чем отвернуться, всё-таки добавила — тихо, почти про себя:
— Ты только не отгоняй девочку, погляди, авось уживётесь.
И пошла.
Пелагея стояла на месте ещё долго после того, как соседка ушла. Стояла, держась рукой за гладкое отполированное дерево сруба, и смотрела в круглое чёрное отверстие колодца.
«Уживётесь», — крутилось у неё в голове.
***
Тоня сидела под навесом и перебирала лук — на этот раз увереннее. Гусыня лежала в тени у сарая, разморённая, и шипеть на девочку уже ленилась.
Пелагея постиралась, вынесла таз с бельём на улицу и поднесла к верёвке. Девочка тут же бросила лук, подбежала и подставила руки.
— Что ещё? — спросила Пелагея.
— Я могу помочь, — ответила Тоня.
— Чего помогать-то? Всегда сама справлялась и сейчас смогу.
— Ну раньше меня здесь не было.
Пелагея помолчала и протянула ей таз. Девочка взяла его двумя руками, прижала к животу, и так шла за Пелагеей вдоль верёвки, пока та доставала вещи по одной и развешивала. Таз был тяжёлый, но Тоня не жаловалась и справлялась, на диво, весьма неплохо. Женщина в который раз обернулась и ей стало жалко девчушку.
— Поставь на землю, еще надорвёшься.
— Не надорвусь.
— А я говорю — поставь.
Тоня послушно опустила таз на землю и, как показалось старухе, немного обиделась. Пелагея посмотрела на неё сверху, и впервые за всё это время в ней шевельнулось что-то такое, чему она сама удивилась: ей захотелось погладить девочку по голове. «Что-то много сегодня первых разов для одного дня», — подумалось ей, но по своей привычке она снова не придала этому значение. Женщина наклонилась, достала простыню и накинула на верёвку. Пока она расправляла ткань, то почуяла на себе детский взгляд, кроющий в себе незаслуженную обиду. Ещё бабка ей говорила, что глазами человек мало что видит, а вот чутьём видит гораздо боле.
«Я ведь так и с Митей когда-то обходилась, — подумала вдруг. — Не суйся. Не балуйся. Не путайся под ногами».
Митя всегда слушался.
***
К вечеру тень от сарая дотянулась до крыльца. Жара спадала медленно, нехотя, как уходит долгий гость, что и попрощался уже а всё стоит в дверях и что-то говорит. С огорода тянуло запахом тёплой ботвы.
Тоня снова сидела под навесом — с луком она управилась и теперь помогала чинить корзину для огурцов. Корзина была старая, прутья кое-где обломились, и Пелагея показала девочке, как вставить новый, чтобы он держался и не нарушил готовой конструкции. Тоня вставляла осторожно, выбирая тонкие прутья, и каждый раз, когда вставляла, чуть поднимала глаза — правильно ли.
— Правильно, — говорила Пелагея коротко. — У тебя хорошо получается.
— А этот не сломается?
— Не сломается. Я их вчера в воде вымачивала.
— А зачем вымачивали?
— Дерево вымачивают, чтобы оно влагу набрало затем, чтобы потом гнулось хорошо и не ломалось.
— А если не вымочить?
— Тогда может сломаться.
— А почему ломается?
Пелагея посмотрела на неё.
В Тонином голосе не было того отрывистого вопрошания, которое слышишь у деревенских детей, что лезут с расспросами скорее ради того, чтобы оказаться в разговоре, нежели ради ответа. Тоня же спрашивала лишь для того, чтобы разобраться в интересующем её вопросе целиком и полностью.
Пелагея взяла сухой прут, согнула его на коленке — тот треснул.
— Вот, — сказала. — Видишь? Сухой — он ломается. А мокрый гнётся.
Тоня кивнула.
— Как человек, — сказала девочка.
Пелагея даже не сразу поняла, что услышала.
— Чего, чего?
— Как человек, — повторила Тоня тихо. — У нас одна девочка тоже... сломалась.
— Как это — сломалась?
— Её много раз гнули: воспитатель с поварихой не взлюбили и постоянно подначивали. И однажды она не выдержала и сломалась. И её не стало.
Пелагея долго молчала. Потом сказала:
— Давай-ка лучше следующий прут. Вон тот, что подлиннее.
Тоня взяла прут и снова принялась за дело.
А Пелагея сидела рядом и смотрела в сторону огорода. И в эту минуту пред ней во весь рост предстал её собственный сын, Митя, каким она его помнила в его двадцать с небольшим, перед тем как он уехал. Высокий, чуть сутулый, со светлыми, как у неё в молодости, волосами и тёмными отцовыми глазами.
Митя тоже однажды сказал ей что-то такое, а она тогда лишь отмахнулась. И потом носила это в себе годы и всё никак не могла понять, где же она его не услышала.
***
Фрося пришла, когда солнце уже зацепилось за крышу конюшни и оттуда начало сползать к горизонту.
— Пелагея Васильевна, — сказала Фрося с порога. — Прости, не серчай. С утра в сельсовет, потом в правление, потом к Гнедой — у них там тоже мальчишку устраивают, договариваться надо было...
— Чаю будешь? — спросила Пелагея.
— Буду, — сказала Фрося с облегчением. Ведь она полагала, что её столь долнгое опоздание воспримут иначе.
— Тонь, — Пелагея повернулась к девочке. — Ты пока тут позанимайся, а мы в дом пойдём поговорить.
Тоня сразу принялась за дело.
Пелагея с Фросей вошли в дом и хозяйка поставила самовар. Когда подготовка к чаепитию была завершена, она обратилась к гостье:
— Ну? — сказала она. — Садись и говори.
Фрося села на табурет, поставила портфельчик на колени, поправила платок.
— Палаш, — сказала она. — Я тебе всё, что знаю, скажу. Только знаю я мало.
— Говори, что знаешь, да знай, что говоришь.
— У меня в районе подруга, — начала Фрося тихо. — В детдоме работает. По возрасту мне ровесница, мы с ней ещё в техникуме вместе учились. У них там работа такая — детей расселять. Кому к тётке, кому в семью, где детей нет. Сама знаешь, детдом не резиновый, да и времена тяжёлые.
— Ну и?
— Подруга моя, — сказала она, — давно эту девочку ищет, кому бы её... И вот зимой ей попалась старая запись. От той женщины, что Тоню в детдом сдала.
— Какая женщина?
— Не знаю, Палаш. Я её никогда не видела.
Пелагея сидела не двигаясь.
— Это давно было?
— Давно. Тоне тогда годика три было, может, меньше.
— Дальше.
— Та женщина, что привела, — сказала Фрося медленно, — предоставила имя и фамилию, якобы бабушки. А где живёт та бабушка, сказала, мол, не знает. И на том пропала.
— Какие ещё имя и фамилию?
Фрося посмотрела на неё недолго, предвкушая реакцию.
— Пелагея Зябкина — быстро проговорила Фрося и замолчала, будто в ожидании приговора.
Пелагея встала и пошла проверить самовар. Чай уже заварился и она стала разливать по кружкам. Затем вернулся, неся две чашки, одну поставив возле гостьи, и села на своё место. Женщина пыталась выглядеть спокойной и не терять лица, но сердце колотилось так, словно ещё немного и выскачет наружу.
— Однофамилицы бывают, — сказала она, не теряя прежнего лица. — И тёзки бывают.
— Бывают, Палаш, — кивнула Фрося поспешно. — Да только подруга моя по своим возможностям проверяла, ну, кто у нас в районе с таким именем-фамилией живёт. Вышло, что в Малых Вязовцах — ты. И больше никого.
— А в районе?
— В районе таких тоже не нашла.
Пелагея помолчала.
— И всё-таки она могла ошибиться.
— Могла, — сказала Фрося честно. — Она ведь не следователь. У неё там, в детдоме, шестьдесят ребятишек. Но только во всей округе нет другой Пелагеи Зябкиной.
— И теперь сюда вы её привезли — чтобы что? Чтобы я призналась, что я её бабка?
Фрося смутилась.
— Палаш, ну зачем ты так. Никто не просит тебя ни в чём признаваться. Подруга так сказала: пусть, говорит, женщина просто посмотрит. И девочка пусть посмотрит. А дальше — как сложится.
— Как сложится, — повторила Пелагея.
— Ну.
Она долго смотрела на Фросю. Перед ней сидела, бывшая девчонка с их же улицы, которая когда-то уехала в район. И вот теперь она, с должностью и портфелем, привезла в её двор чужого ребёнка, и утверждает, что возможно это моя внучка.
— Фрось, разузнай побольше об этой девочке. — сказала наконец Пелагея.
— Хорошо. Может нужно что-то ещё?
— Узнай ещё о той женщине, что сдала ребёнка в приют. Может она что-то ещё рассказывала. Может, в книге в вашей чего ещё записано.
— Я постараюсь, Палаш.
— Не «постараюсь», — сказала Пелагея ровно и холодно. — Узнай и оповести меня! Хоть письмом, хоть телеграммой, хоть через председателя нашего. А лучше сама приезжай, ноги не отвалятся. — и тут её голос понизился — Только узнай, прошу.
— Хорошо.
— И ещё.
— Слушаю.
— При Тоне об этом — ни слова. Поняла?
— Поняла, Палаш.
— А до тех пор девочка останется у меня.
Фрося подняла на неё глаза.
— Ты серьёзно?
— А по-твоему я похожа на ту, кто сейчас шутит?
Фрося хотела что-то ещё добавить, но Пелагея коротко махнула рукой:
— Не радуйся раньше времени. Я её на себя ещё не записываю. Это чтоб ребёнка туда-сюда не тоскать.
— Я понимаю.
— Понимаешь — и ладно.
***
Фрося посидела ещё немного, допила свой чай, потом поднялась и замешкалась.
— Я к концу той недели постараюсь разузнать чего, раньше не выйдет. Если что узнаю — пришлю с оказией.
— Хорошо.
Фрося кивнула, взяла портфель и вышла во двор, задержавшись у калитки.
— Пелагея... — сказала уже у калитки.
— Что?
— Ты только... ты не обижайся на меня.
— А с чего бы мне обижаться на тебя? — сказала Пелагея. — Иди, автобус скоро.
***
Тоня поужинала и сразу же забралась на печь и тут же засопела. К концу дня у неё всё-таки кончились силы.
Пелагея сидела за столом и снова погрузилась в свои думы.
В одном только их районе — пять Поленьевых, и две из них Пелагеи. Имя не редкое, да и фамилия тоже не царская. Та женщина могла чего напутать. Могла перепутать и подруга Фроси. Могла быть простая канцелярская ошибка накопившаяся между двумя десятками лет.
Думать так было разумно. Так думала бы любая взрослая женщина на её месте.
Но в старом женском уме постепенно начало всплывать нечто иное. Давнее и забытое.
Митя стоял у крыльца с холщовой котомкой через плечо. Ему было двадцать три, он уже год как был выучен на агронома, и его звали в район, в совхоз, где не хватало специалистов. Звали с подъёмными и комнатой, с обещанной квартирой через два года. Митя приехал к матери на неделю — собрать вещи, попрощаться, посоветоваться.
И Пелагея — Пелагея сделала всё, чтобы он остался.
Это она сейчас, по прошествии долгих лет, видела ясно, без жалости к себе. Она тогда нашла ему сорок причин, чтобы только он остался. Что мать одна, что хозяйство большое, что отец под крестом не один уже год, и могилу некому навещать. Что здесь, в Малых Вязовцах, председатель давно зовёт его агрономом, и колхоз даст избу. Что жену она ему уж присмотрела — Зинку с фермы, бабу статную и работящую...
Она хотела того, чего желает лишь материнское сердце. Чтобы сын был рядом и она всегда бы могла быть рядом с ним.
Сын тогда поглядел на неё долгим томным взглядом — который Пелагея потом долго не могла вспоминать без тоски и материского, как ей тогда казалось, горя, — и сказал тихо:
— Мам, я поеду.
И уехал.
И первые годы писал и рассказывал. О том, что устроился и женился на какой-то Вере, которую она, мать, в глаза не видела. А она тогда ему в ответ написала, что он её бросил и что ей теперь не важно. И он престал писать.
Сейчас Пелагея сидела в сумерках за столом, в избе, где на печи спал чужой ребёнок, у которого имя её бабушки совпадало с её именем, — и впервые за долгие годы поняла то, что раньше понять не хотела. Или не могла.
Она тогда так держала Митю оттого, что боялась остаться одна. Она тогда думала только о себе, хотя на тот момент думалось совсем иначе.
И вот теперь судьбе или Богу было угодно привести в её дом другого ребёнка. Маленькую, худую девочку, которую она сегодня утром собиралась отдать обратно туда, где она никому не нужна, туда, где часто ломаются детские судьбы.
«Не годится так, — подумала Пелагея. — Не по-божески».
С печи послышалось, как Тоня во сне глубоко вздохнула и повернулась на бочок.
И поняла, что все эти годы она не была свободной. Где-то в глубине души она держала детскую обиду на свою мать и эта обида не давала ей жить легко. Этот недостаток любви и ласки, которым с лихвой её оградила собственная мать, стал связующим звеном между поколениями. Ведь своему сыну она давала ровно то же и он ушёл, так и не вернувшись. И сейчас она, мать своего ребёнка, даже не знает, где он и что с ним стало.
Может кто-то там, наверху, ведёт счёт всему, что не дано вовремя, и через много лет возвращает тебе тот же урок — через других людей и другие события, может статься и ребёнка, — чтобы на этот раз человек не оплошал и не отвернулся сам от себя, от своей печали. Чтобы принял себя таким, каков есть и перестал цепляться за старые обиды. Чтобы растопить тот лёд, которым покрывается сердце и черствеет с годами.
Пелагея ещё долго сидела в сумерках, слушая, как на печи сопит Тоня. Старая женщина думала о сыне, о девочке, о Боге и судьбе. Сегодня ей некуда было спешить и было много чего, о чём стоит хорошенько поразмыслить.
«Человек может думать многое и за и против. А как оно на самом деле — знает только сердце». — говаривала когда-то её бабка.
Часы на стене щёлкнули и пошли дальше. Завтра надо будет опять подвести стрелки вперёд.