День стоял такой, что куры лезли в тень под крыльцо и сидели там, раскрыв клювы. Солнце давило с самого утра без пощады. Пелагея шла от колодца с полным ведром, и вода в ведре чуть качалась, отбрасывая на её руку короткие холодные капли.
Был уже полдень. Она остановилась у калитки и посмотрела на дорогу.
По дороге со стороны конторы шла Фрося.
Сначала Пелагея не поверила глазам, потому что Фроси в деревне не было года три, если не больше. Она перебралась в район давно, ещё когда мать у неё была жива, и с тех пор появлялась редко.
Рядом с ней мелкими быстрыми шагами поспевал ребёнок. Девочка. Платье на ней было длинновато, ситцевое, выстиранное добела, с одинаковыми складками, будто его гладила казённая рука. Волосы заплетены в две тугие косы.
Пелагея поставила ведро на землю.
— Здравствуй, Пелагея Васильевна, — сказала Фрося уже у самой калитки, и голос у неё дрогнул.
— Здравствуй, — ответила Пелагея и больше ничего не сказала.
Девочка стояла за Фросей, чуть в стороне, и смотрела не на Пелагею, а на куриц под крыльцом. Руки у неё были сложены спереди, одна в другую, как держат в строю.
— Я к тебе, — сказала Фрося. — На минуточку. Дело у меня.
— На минуточку — это в магазин, — сказала Пелагея. — А ты с дитём.
Фрося облизнула губы. Платок у неё на голове сполз набок, и она поправила его привычным жестом.
— Пелагея Васильевна, — начала она снова и осеклась. — Тут такое дело. Девочка вот. Тоня её зовут.
— Тоня, — повторила Пелагея, не оборачиваясь к ребёнку.
— Сиротская, — быстро сказала Фрося. — Из детского дома. У нас в районе, ты знаешь.
Пелагея ничего не знала. Она просто молчала.
— Тихая девочка, — продолжала Фрося. — Послушная. Не балованная. Я подумала, может, ты её хоть до конца августа приютишь.
— Я подумала, — повторила Пелагея так, будто пробовала слово на вкус. — Ты подумала.
— Пелагея Васильевна, — Фрося понизила голос и сделала полшага ближе к калитке, — ты не сердись. Ты только послушай. Их там много, в детском доме. А лето короткое. У нас по району кому к тётке, кому к бабке, кому к свойственникам. А у этой никого.
— И ты её ко мне, — сказала Пелагея.
— К кому же ещё-то..., — сказала Фрося и тут же осеклась.
Эта фраза не секунду повисла в воздухе между ними. Пелагея посмотрела на Фросю в упор, и Фрося отвела глаза.
— То есть у тебя, — заторопилась она, — у тебя порядок, Пелагея Васильевна. У тебя хозяйство. У тебя ребёнок не пропадёт, накормлен будет, в чистоте. А я по нашим деревенским смотрела, не у каждой так. Сама знаешь.
— Не знаю, — сказала Пелагея.
Фрося вздохнула и переступила с ноги на ногу.
— Ну хоть на ночь, — сказала она. — Хоть до утра. Я обратно сегодня не уеду, у меня тут пара дел ещё. А завтра разберёмся. Я с утра приду.
Пелагея помолчала. От жары у виска у неё пульсировало, и хотелось, чтобы эта женщина ушла, и эта девочка ушла, и чтобы дорога снова была пустой.
Она перевела взгляд на ребёнка.
Девочка стояла так же, руки одна в другой, и теперь смотрела уже на Пелагею. Не снизу вверх, как смотрят дети, ожидающие, что их сейчас погладят, а ровно — как смотрят, когда боятся пропустить разрешение.
— Сколько ей? — спросила Пелагея у Фроси, не отводя глаз от девочки.
— Десятый, — сказала Фрося. — Десятый годок.
— Маленькая для десяти.
— Худая, — сказала Фрося. — Они там все худые.
Пелагея вдохнула медленно, через нос, как делала, когда сердце начинало стучать не вовремя.
— Узелок где? — спросила она. — Сумка? Чего-нибудь?
Фрося опустила глаза.
— Не дали, — сказала она тише. — Так привезли. В чём была.
— В чём была, — повторила Пелагея.
— Платье казённое, — оправдывалась Фрося. — У них там не очень-то.
— Ладно, но только до утра, — сказала Пелагея.
***
Фрося ушла быстро.
Слишком быстро для человека, который привёз ребёнка в чужой двор.
Пелагея отметила это про себя сразу. Фрося, быстро поправила платок, погладила Тоню по плечу коротким, чужим движением, и заторопилась.
— Я с утречка, Пелагея Васильевна, — говорила она, отступая от калитки. — С утречка прямо и приду. Ты не серчай на меня.
— Куда ж сердиться, — сказала Пелагея. — Дитё-то при чём.
— Вот, вот, — закивала Фрося. — Дитё ни при чём. Ты на дитё не серчай.
Она повернулась и пошла. Платок на ней опять сполз, и она опять поправляла его на ходу, не оглядываясь. Дойдя до угла, она всё-таки оглянулась — коротко, через плечо. Пелагея успела поймать этот взгляд. В нём не было что-то похожее на вину.
Пелагея проводила её глазами до тех пор, пока Фросин платок не исчез за избой Кузьмичей.
Потом она опустила взгляд на ведро. Вода в нём за это время нагрелась.
— Иди в дом, — сказала Пелагея, не глядя на девочку. — Чего на солнце стоять.
Тоня шевельнулась, но не двинулась.
— Иди, — повторила Пелагея. — Сказано.
Девочка тогда пошла по дорожке к крыльцу и там остановилась, подняв глаза на Пелагею: мол, можно ли?
— Иди-иди, — буркнула Пелагея. — Не на смотринах.
Сама подняла ведро и пошла следом.
***
В сенях было прохладнее, чем во дворе, но не намного. Пахло сухими травами с прошлой осени, что висели у Пелагеи под потолком пучками. Тоня переступила порог осторожно, как когда переходят незнакомую речку в брод. В горнице она встала у двери и опять сложила руки одна в другую.
— Садись, — сказала Пелагея и кивнула на лавку у стола.
Тогда Тоня подошла к лавке и села на самый край. Спина у неё была прямая, как у людей, которым с малых лет говорят не горбиться, и ноги в стоптанных сандалиях не доставали до пола. Она поджала их под лавку.
Пелагея налила себе квасу из крынки, поставила кружку на стол. Подумала, налила вторую — поменьше — и подвинула к девочке.
— Пей.
Тоня посмотрела на кружку, потом на Пелагею.
— Можно? — спросила тихо.
— Налито — значит можно.
Девочка взяла кружку двумя руками, как берут чашку с горячим, хотя квас был холодный. Сделала маленький глоток. Ещё один. И поставила на стол.
— Чего так? — спросила Пелагея. — Не пьётся?
— Пьётся.
— А чего тогда?
Тоня помолчала.
— Чтоб ещё осталось, — сказала она.
Пелагея отвернулась к окну. На подоконнике возились мухи и она смахнула их ладонью, не глядя.
— Зовут как? — спросила, не оборачиваясь.
— Тоня.
— А по-длинному?
— Антонина.
— Антонина по отчеству как?
Девочка не ответила сразу. Пелагея обернулась.
— По отчеству, говорю?
— Не знаю, — сказала Тоня ровно. — У нас не спрашивали.
— Сколько в детском доме?
— С малого.
— С какого малого?
— Не помню.
— Мать?
— Не помню.
— Отец?
— Не знаю.
— Родня какая есть?
— У нас говорили — нету.
Пелагея взяла свою кружку, отпила. Квас был кисловат, чуть перестоявший. Она отметила это про себя, как отмечают любую мелочь, чтобы не думать о другом.
— Ну, — сказала она. — Значит, нету.
Тоня молчала. На лбу у неё блестела узкая полоска пота, она не вытирала.
— Платок возьми, — сказала Пелагея и подвинула ей через стол свой, чистый, сложенный квадратиком. — Лоб оботри.
Девочка взяла платок, развернула аккуратно, обтёрла лоб коротким движением и сложила обратно — точно так же, квадратиком, как взяла. Положила на угол стола.
***
К полудню Пелагея вышла во двор и кивнула девочке за собой:
— Раз сидишь — пойдём. Сиднем у меня не сидят.
Тоня поднялась с лавки прежде, чем Пелагея договорила.
Во дворе, под навесом, сушился лук, выкопанный вчера,. Часть надо было перебрать: отделить покрепче, что пойдёт на хранение, от того, что подгнило сбоку и должно идти в дело быстрее. Пелагея показала рукой — вот это сюда, вот это сюда — и встала рядом, чтобы первое время приглядеть.
Тоня взялась за лук осторожно. Она брала головку, поворачивала её, смотрела на бок, и если был мягкий — клала в правую кучку, если крепкий — в левую. Дважды ошиблась, и Пелагея, не говоря, переложила.
— Ты не торопись, — сказала Пелагея. — Не на работе.
Тоня кивнула, но темп не сбавила. Так, видно, делалось у них там, где она жила: не торопиться означало не успеть.
Гусыня вышла из-за угла сарая, переваливаясь, и пошла прямо на них. Гусыня у Пелагеи была старая, склочная, и любого нового человека встречала шипом. Тоня заметила её поздно. Шип раздался у самого её плеча.
Девочка отшатнулась, опрокинула рукой кучку лука, маленькая головка покатилась к ней под ноги.
— Чш-ш! — сказала Пелагея на гусыню. — Куда лезешь. Пшла.
Гусыня попятилась, но не далеко.
Тоня стояла, прижав руки к груди, и смотрела на гусыню так, будто та могла сейчас её ударить. Лицо у девочки застыло, как застывает у людей, которые с детства знают, что показывать страх не положено.
— Чего испугалась, — буркнула Пелагея. — Птица как птица. Шипит, а не клюёт.
Она нагнулась, подняла рассыпавшийся лук, разложила обратно по кучкам. Тоня присела рядом и стала помогать. Пальцы у неё чуть дрожали.
— В тень сядь. Передохни.
— Я не устала.
— Кто тебя спрашивает.
Девочка села на низкую скамеечку у сарая, в тень. Сложила руки на коленях, носки сандалий поставила ровно, рядом. Сидела так, будто ждала, что её сейчас позовут обратно.
***
К вечеру у Пелагеи на огороде стали слышны голоса с улицы.
Сначала прошла мимо забора Дарья с пустым ведром, причём ведром гремела громче обычного, чтобы её было слышно. Через четверть часа от другой стороны заглянула в калитку Тамара, держа в руке щепотку чего-то завёрнутого в бумажку.
— Пелагея, душенька, — сказала Тамара. — У тебя соли крупной нету? Свою всю в огурцы извела, а тут вот...
— Есть, — сказала Пелагея.
Она ушла в сени и вернулась с горсткой соли, завёрнутой в обрывок газеты. Тамара тем временем успела заглянуть за калитку, увидеть Тоню у сарая, и теперь стояла с таким лицом, будто соль её больше не интересовала.
— А это у тебя кто? — спросила она.
— Девочка, — ответила Пелагея и протянула соль.
— Это я и сама вижу. Чья она?
— Не знаю, не моя.
— Я вижу, что не твоя, — рассмеялась Тамара.
— На лето, — коротко сказала Пелагея.
— Из города, что ль?
— Из района.
— А родня где?
— У меня соль кончится, если так дальше пойдёт, — сказала Пелагея. — Бери и иди уж.
Тамара взяла соль. Но не ушла.
— Пелагея, а глаза-то у неё какие-то знакомые, — сказала она, понизив голос и оглядываясь на Тоню через плечо. — Ты не находишь?
Пелагея посмотрела на неё прямо.
— У всех глаза знакомые, — сказала, — если долго смотреть.
— Ну да, ну да, — закивала Тамара. — Так-то да. А всё-таки.
— Иди уж, у меня дел полно.
На выходе из калитки Тамара оглянулась ещё раз. Тоня в это время поднимала с земли щепку, упавшую со стопки у дровяника, и не видела, что на неё смотрят.
Пелагея постояла у калитки. Потом, не торопясь, повернулась и сама посмотрела на девочку.
Тоня поднимала щепки одну за одной и складывала их в маленькую аккуратную горку. Она не делала напоказ, а просто наводила порядок по своей привычке.
Пелагея смотрела на неё со спины и не понимала, чем эта девочка так привлекает внимание. Однако она наверняка знала за собой одно: если мысль один раз сказали вслух, она сама собой не уходит.
***
Ужинали при открытом окне. Где-то в конце улицы кричали мальчишки, перегоняя кого-то по двору. На столе стояла миска со щами, хлеб, нарезанный толсто, и две кружки.
Тоня ела медленно. Ложку держала уверенно, без детской неловкости, но порции брала маленькие, и хлеб откусывала такими кусочками, будто считала каждый. Крошки она ловила второй ладонью под подбородком, чтобы не падали на стол.
— Чего крошишь, как мышь? — спросила Пелагея, не отрываясь от своей трапезы.
— Чтоб хватило, — сказала Тоня.
Пелагея на мгновение призадумалась, а потом встала из-за стола.
Молча, не глядя, она отрезала ещё ломоть хлеба, толще предыдущего, и пододвинула к Тониной миске. Потом сняла с шестка чугунок, добавила Тоне щей половником.
— Ешь, — сказала. — Не считай.
— Спасибо, — сказала Тоня тихо.
— На здоровье.
Девочка взялась есть. Теперь она кушала неторопливо, как делают взрослые, когда хотят растянуть еду подольше, чтобы был ещё повод посидеть.
Пелагея стояла у печи спиной к столу и не оборачивалась.
***
Уже когда подходило к ночи и в горнице стало совсем сумеречно, Пелагея заметила, что Тоня стоит у лавки и переступает с ноги на ногу как-то неровно, перенося вес.
— Что с ногами? — спросила Пелагея коротко.
Девочка остановилась.
— Ничего.
— А чего топчешься?
— Привыкаю.
Пелагея подошла. Девочка стояла, опустив глаза.
— Сандалии сними.
Тоня нагнулась, расстегнула один ремешок, потом другой, и сняла сандалии. На правой пятке у неё был содран кусок кожи, на месте мозоли пузырилось кровяное. На левом большом пальце — тоже.
Пелагея набрала воздуха через нос, медленно.
— Ты чего молчала? — спросила она ровнее, чем хотелось. — Так бы и ходила с кровью?
Девочка посмотрела ей в лицо.
— Я думала, нельзя просить, — сказала она.
Пелагея молча отвернулась к печи. Сняла с шестка чугунок с тёплой водой, отлила в плошку, добавила холодной из ведра. Из сундука достала чистую тряпицу, разорвала пополам.
— Садись, — сказала. — На лавку.
Тоня села. Пелагея опустилась на скамеечку у её ног, поставила плошку рядом, взяла девочкину ступню в ладонь. Пятка была холодная, и пальцы тоже — у ребёнка, который весь день ходил по жаре, ноги должны быть тёплые. У этой не были.
Пелагея смочила тряпицу, отжала и стала промывать мозоль. Делала это, как делала всё: коротко, без причитаний, без слов, и в то же время — внимательно, не задевая лишнего.
В какой-то момент она чуть нажала там, где не следовало. Тоня охнула — тихо, без голоса, одним только дыханием — и подняла на Пелагею глаза.
Пелагея посмотрела ей в лицо.
И в эту минуту в ней что-то остановилось.
Глаза у неё были тёмные, с тем глубоким разрезом, какой не часто увидишь. И во взгляде её — упрямом, терпящем, не сдающемся — было что-то, о чём Пелагея, как ни старалась, не могла вспомнить.
Она знала это «что-то». Знала когда-то. Видела где-то близко. Очень близко.
Женщина взяла тряпицу, докончила пятку, перешла к пальцу. Девочка больше не охала. Сидела ровно, поджав вторую ногу под лавку.
— Спать пойдёшь на печи, — сказала Пелагея, не поднимая головы. — Там сейчас тепло, в самый раз.
— Хорошо.
— Хорошо, — повторила Пелагея.
Она наложила тряпицу на ранку, обмотала тонко. Поднялась со скамеечки. Колени у неё хрустнули. Тоня смотрела ей в спину.
Пелагея вылила воду из плошки в ведро для скота, поставила плошку на полку. Закрыла окно — стало тянуть с огорода прохладой, у девочки могло продуть ухо. Постелила на печи старое стёганое одеяло и сверху — простыню, что попроще, но чистую.
— Лезь.
Тоня влезла на печь осторожно. Свернулась там калачиком, лицом к стене. Пелагея посмотрела на её затылок с двумя тугими косичками и подумала, что косы надо будет утром переплести.
***
В горнице стало тихо. Только за окном где-то поскрипывал ставень у соседей и в самой избе тикали часы — те самые, что у Пелагеи висели на стене лет тридцать, и которые она каждое утро подводила вперёд, потому что они отставали.
Пелагея села за стол, не зажигая свет. В сумерках ей было лучше.
С печи слышалось ровное детское дыхание — девоччка заснула
Пелагея смотрела на угол стола, где у неё в полдень лежал её платок, тот самый, которым Тоня обтёрла лоб. Платок и сейчас лежал — сложенный квадратиком, как она его положила.
Пелагея сидела долго.
Сначала она думала ясно: завтра утром придёт Фрося, и Пелагея ей скажет — забирай. У неё нет сил на чужого ребёнка, у неё годы не те, у неё хозяйство, у неё свой порядок. Девочка не виновата, девочка хорошая. Но не ей. Не сюда. Не сейчас.
Она так и решила, ещё за ужином.
Только теперь, в сумерках, она вдруг поняла, что между этим решением и тем, что она сделает завтра, лежит ещё одно.
«К кому же ещё-то», — сказала днём Фрося.
Пелагея перевела глаза на печь. Девочка спала тихо. Краешек одеяла свесился, и женщина, не вставая, чтобы не скрипнуть лавкой, смотрела на неё.
Утром Пелагея собиралась отдать девочку Фросе. Только теперь знала и другое: сначала она спросит. Спросит, почему Фрося привела её именно сюда. И не отпустит, покуда не узнает.
Часы тикали. За окном остывала улица. На печи спал чужой ребёнок.
Пелагея так и сидела, не зажигая света.