Галина Петровна стояла у гроба мужа и считала гвоздики. Девять штук в её руке, три уже на крышке, остальные где-то в сумке у Любы — той самой Любы, золовки, которая с утра распоряжалась так, будто хоронила собственного брата, а не Галиного Володю.
— Галь, ты бы села. На тебе лица нет.
Это шепнул сосед Аркадий Степанович, единственный, кто за три дня не пытался ничего «решить за неё».
— Постою. Я ему ещё постоять должна.
Поминальный зал в столовой при крематории пах гречкой и хлоркой. Двадцать четыре человека, заказывали на двадцать. Люба считала по головам, шевеля губами, и подзывала администратора — та кивала, что-то записывала, поглядывала на Галину Петровну с жалостью, какая бывает у людей, привыкших к чужому горю.
Володя умер во вторник. Сердце. Шестьдесят два года, «никогда ни на что не жаловался», как любят говорить вдовы, потому что других слов на эту минуту не придумано.
— Гал, ты слышишь меня? — Люба тронула её за локоть. — Я говорю, после девятин надо садиться и думать.
— О чём думать?
— Ну как о чём. Ты же одна теперь. Тебе двушка эта зачем?
Галина Петровна посмотрела на золовку так, будто та заговорила по-китайски. Пятьдесят восемь лет, серый платок, помада, которую она подкрасила в туалете крематория, — Галя видела через приоткрытую дверь. Подкрасила, перед тем как подойти к гробу.
— Люба, давай не сейчас.
— А когда? Когда ты опомнишься, цены вырастут.
Аркадий Степанович тихо отодвинул свою тарелку.
В девять утра следующего дня в дверь позвонили. Галина Петровна как раз заваривала овсянку — третий день не ела ничего, кроме неё, потому что желудок отказывался от другого.
На пороге стояла Люба. С пакетом из «Пятёрочки» и племянником Дениской, двадцати восьми лет, в дутой куртке поверх рубашки.
— Мы к тебе. Я колбаски привезла, сырочку. Поешь по-человечески.
— Спасибо. Поставь на кухню.
Дениска прошёл мимо неё, не разуваясь, и сел на Володин табурет у плиты. Тот самый, на котором муж пил чай каждое утро тридцать пять лет. Галина Петровна сглотнула и ничего не сказала.
— Тёть Галь, мы вот по какому вопросу, — начал племянник, доставая телефон. — Я тут прикинул по «Циану». Ваша двушка на Гагарина — это где-то восемь двести, восемь четыреста. Если срочно — семь восемьсот уйдёт за неделю.
— Что уйдёт?
— Квартира. Я ж говорю.
Люба резала колбасу прямо на доске, на которой Володя в воскресенье резал лук. Нож стучал.
— Галь, ты послушай. Денис дело говорит. Тебе одной двушка — перебор. Купим тебе однушку в Подмосковье, тысяч за пять. Три миллиона остаётся. Дениске на ипотеку первоначальный — он же без отца рос, ты знаешь.
— Знаю.
— Володя нам всегда говорил: если что — Дениску не бросайте.
— Когда говорил?
Люба моргнула. Помолчала. Потом улыбнулась той улыбкой, какой улыбаются продавщицы на рынке, когда их ловят на недовесе.
— Ну как когда. Всегда говорил. У нас же семья.
Галина Петровна поставила чайник. Внутри стояла такая тишина, какой она у себя ни разу не помнила. Тридцать пять лет с Володей — каждый день шум, телевизор, его кашель, его «Галчонок, чайку». Сейчас — ровно ничего.
— Денис, встань с табурета.
— А?
— Встань с табурета, пожалуйста. Это не твоё место.
Племянник посмотрел на мать. Та коротко мотнула головой — сиди. Дениска не встал.
— Тёть Галь, ну вы чего. Я ж по-родственному.
— По-родственному, — повторила Галина Петровна. — По-родственному — это в среду вы где были? Володю в морг увозили в среду в шесть утра. Я Любе звонила в шесть пятнадцать. Ты, Люба, что мне сказала?
— Галь, ну я на работе была…
— Ты сказала: «Гал, я не могу сейчас, я перезвоню». И перезвонила в восемь вечера. А приехала в четверг к обеду, когда уже Аркадий Степанович всё с агентом порешал.
Люба отложила нож.
— Я не помню такого.
— Я помню.
Через два дня Люба позвонила в десять вечера. Голос ровный, почти ласковый.
— Галь, мы с тобой как-то нехорошо расстались. Ты пойми, я ж не для себя. Я тут с человеком одним поговорила, серьёзный человек. Он сказал, у нас всё не так просто, как ты думаешь.
— Что не так просто?
— Ну ты приходи завтра к четырём, к нам. Он всё объяснит. Лучше у нас, чтоб без посторонних.
Галина Петровна положила трубку и впервые за неделю не легла в одиннадцать. Просидела на кухне до часу. В половине первого позвонила Володиной старшей сестре Тамаре в Воронеж.
— Том, разбудила?
— Не сплю. Что у тебя?
Галина Петровна рассказала. Коротко, без слёз — слёзы у неё сейчас вообще куда-то делись, как будто организм их выключил до лучших времён.
— Гал, я приеду.
— Не надо, Том. Я сама. Ты мне другое скажи — у тебя там нумер Володькиной знакомой не сохранился, юристки этой? Лариса, кажется. Он у неё в две тысячи двадцатом дарственную оформлял на гараж.
— Сохранился. Записывай.
Лариса Михайловна оказалась женщиной за шестьдесят, в очках на цепочке, говорила быстро и без сюсюканья.
— Галина Петровна, давайте по фактам. Квартира когда куплена?
— В девяносто восьмом. На наши общие.
— Документы на чьё имя?
— На Володю.
— Брачный договор был?
— Не было.
— Завещание?
— Не было. Володя говорил — зачем, ты и так наследница.
Лариса Михайловна записывала, кивала.
— Значит, так. Совместно нажитое в браке делится пополам — это ваша половина, она вообще не наследуется, она просто ваша. Вторая половина — наследственная масса, делится между наследниками первой очереди. Это вы и дочь от первого брака. Сестра — вторая очередь, она вступает только если первой нет. Ни одна нормальная контора такое в суд не понесёт.
— А ненормальная?
Лариса Михайловна сняла очки.
— А ненормальная понесёт. И будет вас полгода трепать. Подадут иск о признании квартиры личной собственностью мужа — мол, куплена на его добрачные. Подадут о признании дочери единственным наследником — мол, у вас брак фиктивный, последние годы не жили вместе. Параллельно постараются «найти» завещание. Знаете, такое — «случайно нашли в гараже, у соседа на хранении». Суд это всё развалит, но нервов вам выпьют до донышка. И денег на адвоката потратите тысяч триста минимум.
— А если они квартиру арестуют?
— Обеспечительные меры могут наложить. Не продадите, не подарите, пока суд идёт. Год, может, полтора.
Галина Петровна помолчала.
— Лариса Михайловна, что мне делать-то?
— Первое. К нотариусу сегодня же — заявление о принятии наследства. Второе. Никаких разговоров с ней без меня и без записи. Третье. Дочери Володиной звоните, пусть тоже к нотариусу идёт, в свою долю вступает или отказывается — но письменно. Чтоб у них не было пространства для манёвра. Четвёртое. Если будут давить — пишете заявление участковому о вымогательстве. Это их остудит лучше всего.
— Это сложно.
— Это несложно. Это страшно. А делать всё равно надо вам. Я рядом, но вместо вас не сяду.
Галина Петровна вышла от Ларисы Михайловны в три часа дня. К Любе на четыре не пошла. Поехала к нотариусу — другому, не тому, к которому Володя водил её когда-то. Этого Лариса Михайловна посоветовала.
Заявление написала за пятнадцать минут. Потом, прямо из коридора нотариальной конторы, позвонила в Тверь — Светке, Володиной дочери. Тридцать восемь лет, голос сухой, без ласки, но и без злости.
— Галина Петровна? Здравствуйте. Я знаю, мне Володя месяц назад звонил, говорил — давление скачет. Я к похоронам не успела, простите.
— Свет, я не за этим. Слушай меня внимательно.
Объяснила. Светка молчала минуту.
— Я завтра в Москву приеду. К нотариусу схожу. От своей доли откажусь в вашу пользу — мне отец машину обещал, я её заберу, и всё. Но если эта тётка ещё и через меня попробует зайти — я ей сама позвоню. Я её, между прочим, помню. Она на похоронах матери моей, в две тысячи третьем, золотое кольцо у меня с туалетного столика взяла. Думала, я маленькая, не замечу.
— Свет, ты приезжай. Поживи у меня. Места хватит.
— Поживу.
В пятницу Люба пришла сама. Без звонка, без торта. С мужчиной лет сорока пяти — кожаная куртка, портфель из кожзама, лицо человека, который много раз кому-то что-то объяснял в кабинетах.
— Галь, это Виталий Сергеевич. Он юрист.
— Здравствуйте. Проходите на кухню.
Галина Петровна включила диктофон в телефоне ещё до того, как открыла дверь, — Лариса Михайловна научила, как сделать, чтоб не было видно. Светка сидела на кухне, пила чай. Не встала, не поздоровалась — кивнула.
— А это кто? — спросила Люба.
— Это Светлана. Дочь Володи.
Люба запнулась. Виталий Сергеевич не запнулся — сел, открыл портфель, достал папку.
— Галина Петровна, я представляю интересы Любови Николаевны. Хочу сразу обозначить: ситуация для вас не такая безоблачная, как вам, возможно, представляется.
— Слушаю.
— Во-первых, у нас имеются основания полагать, что квартира приобретена Владимиром Николаевичем на средства, полученные им до брака. Это делает её личной собственностью, не подлежащей разделу.
— В девяносто восьмом, — спокойно сказала Галина Петровна. — Мы поженились в восемьдесят шестом. Двенадцать лет в браке. Какие добрачные средства?
— Это будет устанавливаться в судебном порядке. Свидетели имеются. Во-вторых, у нас имеются сведения о наличии нотариально заверенного завещания, составленного покойным в две тысячи двадцать первом году в пользу племянника, Дениса Андреевича. Документ мы предъявим в установленном порядке.
Светка фыркнула в чашку.
— В-третьих, — Виталий Сергеевич поднял палец, — есть основания для оспаривания самого факта брачных отношений в последние годы. Соседи могут подтвердить, что Владимир Николаевич фактически проживал отдельно, навещал супругу эпизодически. Это позволяет ставить вопрос о фиктивном характере брака.
— Какие соседи? — спросила Галина Петровна.
— Это будет установлено.
— Виталий Сергеевич, — она положила обе ладони на стол, — у меня к вам вопрос. Вы по адвокатскому удостоверению работаете или по доверенности?
Он на секунду замолчал.
— Я юрист-консультант.
— То есть не адвокат. Понятно. Значит, в суде Любу будет представлять кто-то другой. Хорошо. Дальше. Завещание двадцать первого года — это интересно. Володя в двадцать первом году лежал в Боткинской с инфарктом, с марта по июнь. До июля еле ходил. Назовите, пожалуйста, нотариуса, у которого он завещание заверял. Город, район, фамилию. Я завтра туда схожу.
Виталий Сергеевич поправил папку.
— Эту информацию мы предоставим в суде.
— Предоставьте сейчас. Я жду.
— Галина Петровна, давайте не переходить на личности.
— Это не личности. Это вопрос. Нотариус кто?
— Я не уполномочен раскрывать.
— Тогда про соседей. Кто из соседей будет давать показания о фиктивном браке? У меня в подъезде восемнадцать квартир. С кем из них вы говорили?
Молчание.
— Виталий Сергеевич, — она взяла со стола свой телефон, повернула к нему экраном. — Я весь наш разговор пишу. Вот, видите, диктофон. Я сейчас сделаю две вещи. Первое — отправлю запись своему юристу, Ларисе Михайловне Захарьиной, она в коллегии состоит тридцать лет. Второе — позвоню участковому, Семёну Игоревичу, он у меня в телефоне записан, потому что Володя с ним в шахматы играл. И расскажу, что ко мне пришёл человек без адвокатского статуса с угрозами и требованиями. Это статья сто шестьдесят третья — вымогательство. До семи лет.
Виталий Сергеевич закрыл папку.
— Галина Петровна, вы неправильно поняли.
— Я правильно поняла. Дальше будет так. Вы сейчас встаёте и уходите. Люба остаётся. Мне с ней надо договорить без вас.
— Любовь Николаевна, — он повернулся к ней, — мне кажется, нам стоит…
— Стоит, — сказала Люба тихо. — Иди, Виталь. Я сама.
Он вышел. В прихожей повозился с курткой, потом стукнула дверь.
Люба сидела молча. Помада на нижней губе чуть смазалась.
— Галь, ты не злись. Я ж не со зла. У Дениски ипотека, у меня кредит на машину, я… я думала, ты войдёшь в положение.
— Я входила, Люба. Тридцать пять лет входила. Володя тебе каждый месяц переводил — я знала. Я молчала, потому что он брат твой. На лекарства, на Дениску, на твою «Шкоду», когда ты в две тысячи двадцать втором попала. Я ни разу не сказала: «Володь, хватит». Ни разу.
— Так и я тебя любила всегда…
— Люб, ты в среду не приехала. Я не про деньги. Я про среду.
Светка поставила чашку.
— Любовь Николаевна, а кольцо мамы моей вы куда дели? То, с гранатом. Вы с туалетного столика его взяли, я видела. Мне семь лет было.
Люба медленно повернулась.
— Какое кольцо?
— С гранатом. Старое, бабушкино. Я вас тогда за руку поймала, вы сказали — «положу обратно, я только посмотреть». И не положили.
— Свет, ты что-то путаешь.
— Я ничего не путаю. Я двадцать три года это помню. Просто отцу не говорила, чтоб не расстраивать.
Люба встала.
— Я пойду.
— Иди, — сказала Галина Петровна. — И Виталию своему передай. Ещё раз сюда придёт — я заявление напишу. И на тебя напишу. У меня запись есть.
— Какая запись?
— Сегодняшняя. И телефонная, та, где ты говорила «приходи к четырём, без посторонних». Я её Ларисе Михайловне передала. Если что — она знает, что делать.
Люба постояла в дверях кухни. Потом сказала, ровно, без слёз, без надрыва — будто гвоздь вбила:
— Тебе эта квартира всё равно ни к чему, ты же одна осталась, кому ты её оставишь — кошкам?
— Светке оставлю. Она мне теперь дочь.
— Она тебе никто.
— А ты мне теперь — никто. Иди, Люба.
Через час позвонила Тамара. Галина Петровна включила громкую связь — Светка как раз мыла чашки.
— Галь, мне Любка звонила. Орала, что ты с ума сошла, что ты Светку против неё настраиваешь. Я её послушала и сказала: Люб, ты ко мне больше не звони. Я тебе не сестра.
— Том, не надо так. Кровь же.
— Кровь. А Володя тоже кровь был. Она его сорок лет тянула. Я молчала, думала — ладно, родня. А она на похоронах в туалете помаду красила, ты сама говорила. Всё. Я всё.
Галина Петровна помолчала.
— Том, ты приедь. Не для меня. Просто приедь. Светка вот у меня. Посидим втроём.
— На той неделе приеду.
Когда положила трубку, Светка уже домыла чашки, поставила их горлышком вниз на полотенце. На Володино полотенце, льняное, с петухами, — он его в две тысячи пятнадцатом из Иваново привёз, с командировки.
— Галина Петровна, я в комнате постелю себе на диване, ладно? Вам в спальне одной спать всё-таки.
— Свет, ты меня тётей Галей зови. Если можешь.
Светка постояла спиной к ней, потом кивнула — коротко, по-Володиному.
— Хорошо. Тёть Галь.
Галина Петровна подошла к плите. Поставила чайник — большой, эмалированный, с отбитым краем. Достала из шкафчика две чашки — свою и Володину, с синей каёмкой. Подержала Володину в руке. Потом убрала её обратно в шкаф, на верхнюю полку, к парадному сервизу. Достала вместо неё другую — белую, без рисунка, гостевую.
Поставила обе чашки на стол. Села. Стала ждать, пока закипит.