Валентина шла по двору с пакетом яблок, а соседка Нина Петровна демонстративно отвернулась к подъезду и громко, чтобы услышали все на лавочке, сказала:
— Вот же люди бывают. Мужа довела, четверых нарожала, а сама даже причесаться по-человечески не может.
Валя остановилась. Пакет в руке стал тяжёлым, будто туда камней насыпали.
— Нина Петровна, я вам чем не угодила?
— Да ты всем не угодила, милая. Хоть бы в зеркало на себя глянула, прежде чем людям в глаза смотреть.
На лавочке хмыкнули. Тётя Зоя, которой Валя ещё на той неделе бесплатно подрубила брюки, тоже отвела глаза. Будто Валя — не та, что брюки рубила, а кто-то чужой и стыдный.
Она поднялась в съёмную двушку на пятом этаже. Старший, Мишка, сидел на полу и собирал из «Лего» что-то длинное, похожее на поезд. Двое средних возились у дивана. Младшая, Сонечка, спала в кроватке, выпятив пухлую губу.
— Мам, нам Зинаида Семёновна с третьего этажа сегодня не открыла, — сказал Мишка, не отрываясь от поезда. — Я звонил, чтобы напомнить, что ты ей юбку подшила. А она через дверь говорит: передай матери, чтобы больше не приходила.
Валя поставила пакет на табурет. Села рядом с сыном.
— А деньги-то она отдала?
— Не отдала.
Триста рублей. За юбку. Не бог весть какие, но в её бюджете триста рублей — это упаковка подгузников на три дня для Сони.
Веня ушёл полгода назад. Сначала говорил — командировка, потом — поживу у друга, не лезь. А под Новый год позвонил и сказал в трубку, как будто хлеба из магазина не принёс:
— Валёк, я с Лизой расписался. Не злись, у меня жизнь одна.
Валентина тогда положила телефон на стол, доварила гречку, покормила детей и только ночью, когда все уснули, села на кухне и просидела до пяти утра, ни о чём не думая. Утром встала, поставила чайник и пошла дальше жить.
Алименты Вениамин платил кое-как. Восемь тысяч в месяц на четверых — это вообще не разговор, но Валя в суд не шла. Стыдно было. Не за себя — за него. За то, что мать его, Тамара Игоревна, всегда повторяла: «Веня у меня воспитанный мальчик из приличной семьи».
Свекровь — теперь, видимо, бывшая — после развода ни разу не позвонила. Ни внуков спросить, ни хоть открытку прислать на Сонечкин день рождения. Будто их и не было никогда.
Валентина шила. По ночам, после того как уложит детей. Постельное бельё на заказ, шторы, детскую одежду. Брала через ВКонтакте и сарафанное радио. Подружка из Даниловки помогала с раскроем по видеосвязи — у той в деревне ателье на дому уже двадцать лет.
Получалось тысяч сорок-сорок пять в месяц. С алиментами — около пятидесяти. Квартира — двадцать пять, садик за младшим средним — четыре, продукты, секции старшим, лекарства. Концы с концами сводились впритык, но сводились.
Через неделю после разговора с Мишкой она пошла в «Магнит» за крупой. У касс стояла Тамара Игоревна. Похудевшая, в стареньком пуховике, который Валя помнила ещё с первой свадьбы.
Валя дёрнулась к ней — поздороваться. Свекровь увидела, поджала губы и быстро вышла из магазина, оставив свою корзинку с гречкой и кефиром прямо у стойки.
— Женщина, ваши продукты! — крикнула кассирша.
Тамара Игоревна не обернулась.
Валентина постояла секунду, потом подхватила её корзинку вместе со своей.
— Я возьму, — сказала кассирше. — Это моя свекровь.
— Бывшая?
— Какая есть.
Дома Валя поставила пакет с гречкой и кефиром на холодильник. Сама не знала, почему не понесла Тамаре Игоревне. Может, потому что та убежала, будто Валя её укусить собиралась.
Через два дня позвонила соседка свекрови по подъезду, тётя Рая. Раньше она приходила на семейные обеды у Тамары Игоревны, ела Валины пироги с капустой и говорила: «Валюшка, у тебя руки золотые».
— Валентин, ты бы за свекровью присмотрела. Она ж одна сидит, и Веня к ней не ходит. А она у подъезда всем рассказывает, что ты её обобрала.
— Что я сделала?
— Обобрала. Говорит, ты во время развода всю мебель из её квартиры вывезла. Холодильник, стенку, ковры. И что она теперь сидит в пустых стенах.
Валя замолчала.
— Тётя Рая, я в её квартире вообще ни разу за десять лет не ночевала. И из мебели у нас с Веней только кровать была, которую мне бабушка из Даниловки на свадьбу подарила. Холодильник? Стенка? Ковры?
— Ну я ж тебе и говорю. Странно. Но люди верят. Соседи на тебя как на воровку смотрят, я тебе по-доброму сообщаю.
Валентина положила трубку и села на табурет.
Вот, значит, почему Нина Петровна отвернулась. Вот почему Зинаида Семёновна юбку через дверь возвращает. Вот почему тётя Зоя глаза прячет.
Свекровь, которая десять лет учила её правильно говорить «теперь» вместо «тепереча», теперь по двору рассказывает, что невестка-деревенщина вытащила из её квартиры всё, до последней табуретки.
Не заплакала. Налила воды из чайника, выпила. Поставила кружку в раковину.
— Сгоношу, — сказала вслух самой себе, как любила говорить бабушка. — Ничё. Сгоношу.
В субботу она позвонила Тамаре Игоревне.
— Тамара Игоревна, это Валя. Приходите к нам в гости завтра. На обед.
— С чего вдруг? — сухо отозвалась свекровь.
— Сонечка вас не видела ни разу. Ей уже годик и три. А вы её бабушка.
В трубке помолчали.
— И Веня будет?
— Веня не будет. Будете вы и дети.
Опять молчание. Валя ждала. Знала, что свекровь придёт — из любопытства, из чувства, что надо «глянуть, как там эта живёт без моего сына», из тысячи других причин.
— Ладно. В час буду.
— В двенадцать. Дети после двух спят.
Тамара Игоревна пришла в пять минут первого. В том же стареньком пуховике. Валя открыла дверь — и свекровь застыла на пороге.
В коридоре пахло запечённой курицей с картошкой. На вешалке аккуратно висели четыре детских куртки по росту. Пол был вымыт. На стене — рамка с детскими рисунками, подписанными аккуратным Валиным почерком: «Миша, 7 лет. Мама».
— Проходите, разувайтесь. Тапочки вот.
В большой комнате на ковре сидели трое мальчишек и собирали пазл. Увидев гостью, старший встал.
— Здравствуйте. Вы наша бабушка?
Тамара Игоревна открыла рот и закрыла. Потом сказала:
— Здравствуй. Я твоя бабушка.
— А почему вы к нам не приходили?
— Я… я болела, — соврала Тамара Игоревна.
— А мама говорила, что вы просто на нас обиделись, — сказал средний, Витя. — Это правда?
Валя из кухни:
— Витя, идите руки мыть. Обедать будем.
За столом Тамара Игоревна ела молча. Куриные ножки. Картошку с укропом. Салат из свежей капусты с морковкой. Хлеб домашний — Валя пекла сама, в духовке, дёшево выходило.
— А это ты сама всё?
— А кто ж ещё.
— И хлеб?
— И хлеб.
Сонечка сидела на детском стульчике и размазывала картошку по щекам. Тамара Игоревна посмотрела на неё долго-долго.
— На Веню похожа.
— На моего отца похожа, — спокойно ответила Валя. — Глаза его. А Вени в ней ничего нет.
Свекровь дёрнулась, но смолчала.
После обеда Валя сама, не спрашивая, провела Тамару Игоревну по квартире. Не как экскурсию — буднично. Вот тут мальчишки спят, трёхъярусная кровать, Валя сама собрала по схеме из интернета. Вот тут Сонина кроватка. Вот тут её, Валин, угол — швейная машинка «Janome», стол для раскроя, на стене — доска с заказами на май.
— Это что? — Тамара Игоревна показала на доску.
— Заказы. Вот шторы для квартиры на Чкалова, восемь тысяч. Постельное бельё, комплект двуспальный, четыре двести. Платье детское на выпускной — три. И так далее.
— Сколько всего за месяц?
— В апреле сорок восемь вышло. В мае поменьше будет, на майские все разъезжаются.
Свекровь молчала. Очень долго молчала. А потом сказала странное:
— А Веня говорил, что ты ничего не зарабатываешь и сидишь у него на шее.
— Веня много чего говорил, Тамара Игоревна.
Чай пили на кухне. Дети ушли в комнату смотреть мультики. Тамара Игоревна вдруг сказала, глядя в свою кружку:
— Он у меня квартиру переписал.
— В смысле?
— Полгода назад. Сказал, для ипотеки нужно, банк требует залог. Я подписала дарственную. На него. А он сразу продал. Шесть с половиной миллионов. Двушку мою на Гагарина.
Валя медленно поставила свою кружку.
— А вы где сейчас живёте?
— У него снимаю. То есть… в его съёмной. Однушку он мне снял, на окраине. Говорит, временно, пока с Лизой устроятся. А я ему верила. Он же сын.
— А деньги от продажи?
— Лизе на машину. И на свадебное путешествие в Турцию. Они в апреле ездили.
Валя сидела и молчала. В голове ясно складывалась картинка. Веня, который полгода назад ушёл «к простой и весёлой Лизе». Веня, который алименты платит копейками. Веня, который матери сказал, что Валя «обобрала её до нитки». Веня, который квартиру у матери выманил и продал.
И сплетня про вывезенные ковры — это была не материнская обида. Это была сыновья страховка. Чтобы если вдруг свекровь начнёт жаловаться людям про пропавшую квартиру — все думали: «А, ну так это её невестка обобрала, мы и слышали».
— Тамара Игоревна, вы у подъезда рассказывали, что я у вас мебель вывезла. Это вам кто сказал?
Свекровь подняла глаза.
— Веня. Он сказал, что ты во время развода под шумок вынесла всё ценное. Что я даже не заметила, потому что лежала с давлением.
— А вы лежали с давлением?
— Лежала. Месяц практически не вставала. Он ко мне приходил, кашу варил.
— И дарственную я в этот месяц подписала, оказывается.
Валя налила ей ещё чая.
— Тамара Игоревна, копия дарственной у вас на руках есть?
— Дома лежит.
— Привезите завтра. Я знаю юриста. Бабкина племянница, в Даниловке выросла, в городе теперь работает. Она по таким делам специализируется. Если докажем, что вы подписывали в болезненном состоянии, не понимая последствий, — есть шанс оспорить через суд. Срок исковой давности по оспоримым сделкам — год с момента, как вы узнали, что вас обманули. У вас полгода в запасе.
— Валя…
— Не надо. Не сейчас. Завтра привозите бумаги.
Юрист оказалась нормальной. Аванс взяла десять тысяч — Валя отдала из своих, отложенных на летнюю обувь старшим. Сказала, дело небыстрое, минимум полгода, но шансы есть: медкарта Тамары Игоревны за тот месяц — целая папка, гипертонический криз, скорая два раза, в карточке зафиксировано «спутанность сознания на фоне криза». Это уже что-то. Плюс будут запрашивать сведения о покупателе — добросовестный приобретатель или нет, и куда ушли деньги от сделки.
А пока суд да дело, Валя сделала ещё одну вещь. Простую.
Позвонила Нине Петровне с лавочки. Той самой, что отворачивалась.
— Нина Петровна, у меня к вам просьба. Зайдите ко мне на минуточку, мне нужно ваше мнение по одному вопросу.
Соседка пришла — из любопытства, конечно. Валя её посадила на кухне, налила чая. Без сахара, как Нина любит.
— Нина Петровна, вот вы говорили, что я свекровь обобрала. Холодильник, стенку, ковры. Вот моя квартира. Покажите, где у меня тут чужой холодильник. Где стенка из квартиры Тамары Игоревны. Где её ковры.
Нина Петровна оглядела кухню. Холодильник «Бирюса», тот самый, с которым Валя въезжала десять лет назад. Старый.
— Дак… люди говорили…
— Какие люди?
— Веня. Веня твой и говорил. Я его в магазине встретила, он жаловался, что ты у его матери всё подмела.
— А вы у меня хоть раз были до сегодняшнего дня, чтобы это подтвердить?
— Не была.
— А разносили?
Нина Петровна засопела. Потом сказала:
— Валь, ты меня извиняй. Дура старая. Поверила.
— Тамара Игоревна сейчас живёт в съёмной однушке на окраине. Свою квартиру она подписала Вене, а он её продал и Лизе на машину отдал. Если хотите — могу адрес дать, езжайте проверьте. И людям своим у подъезда расскажите. По правде.
К концу мая весь подъезд знал правду. Не потому что Валя ходила и рассказывала — она не ходила. Нина Петровна сама пошла по квартирам, искупая вину деятельностью. Где сплетня жила месяц, там опровержение разнеслось за два дня.
Тётя Зоя пришла с банкой варенья и долго мялась у двери, прежде чем извиниться. Зинаида Семёновна вернула триста рублей за юбку и сверху положила пятьсот «за беспокойство».
Тамара Игоревна перебралась к Вале. Просто пришла однажды с двумя сумками и сказала:
— Я больше у него ничего снимать не буду. Он мне за квартиру в этом месяце не заплатил, сказал, у Лизы шуба новая. У тебя я хотя бы пользу принесу — с детьми посижу, пока ты шьёшь.
Валя постелила ей в комнате мальчишек, на нижнем ярусе. Мишка переселился к Вите, на второй.
— А я не помешаю? — спросила свекровь.
— Помешаете. Но мы привыкнем.
Веня узнал через две недели. Пришёл вечером, без звонка. Валя как раз дошивала простыню — белую, в мелкий синий горох. Тамара Игоревна купала Соню.
Веня сел за кухонный стол, не разуваясь.
— Мать, ты совсем, что ли? Зачем ты сюда переехала? Я тебе квартиру снял, живи спокойно.
— Ты мне за май не заплатил, Веня.
— Заплачу. На той неделе.
— Не заплатишь.
— Заплачу, говорю!
Тамара Игоревна вынесла Соню из ванной, завёрнутую в полотенце. Села напротив сына.
— Веня, я подала иск об оспаривании дарственной. Юрист говорит, шансы хорошие. Медкарта моя за тот месяц — на двадцать страниц. Подпись я ставила в таком состоянии, в каком людям паспорт нельзя в руки давать, а ты мне нотариуса привёл.
Веня уставился на мать. Потом на Валю. Потом снова на мать.
— Это она тебя надоумила? — кивнул на Валю.
— Сама.
— Мам, ну ты что. Я же твой сын. Я квартиру продал, но это вынужденная мера была, я отдам, верну, вот заработаю и куплю тебе двушку обратно.
— Веня, иди домой.
— Мам.
— Иди домой, Веня. К Лизе своей. А ко мне больше не приходи, пока суд не закончится.
Валя налила себе чая. Села рядом со свекровью. Соня у Тамары Игоревны на руках сосала пальчик и таращилась на Веню круглыми глазами, без узнавания.
Веня сидел ещё минуту. Потом встал, хлопнул дверью и ушёл.
Тамара Игоревна посмотрела на Валю. Хотела что-то сказать — что-то длинное, важное, про десять лет неправильно произнесённых «тепереча» и «давеча», про лошадиные зубы, про то, в какой деревне сын её откопал.
Валя поставила перед свекровью кружку.
— Пейте. Остынет.
Свекровь взяла кружку обеими руками. Сделала маленький глоток.
Валя встала, забрала у неё Соню, отнесла в кроватку. Вернулась к столу и пододвинула тарелку с куском хлеба и сыром.
— Ешьте. Вы сегодня ужин пропустили.
Тамара Игоревна взяла хлеб и откусила.