Сумка была старая, клетчатая. Я помню её с детства: в ней мама возила соленья от соседки. Сейчас в ней лежали тапочки, расчёска с железной ручкой и секундомер на шнурке.
Я щёлкнула резинкой на запястье. Привычка с подросткового возраста, когда мама проверяла дневник, потом сумку, потом карманы. Резинка осталась на руке до сих пор.
— Хорошо, мам. Спасибо.
Я вышла на работу через два года и три месяца после рождения Лизы. Тимоше было шесть, он шёл в подготовительную группу. Муж в командировках по две недели, возвращался уставший, с пакетом конфет и желанием спать. Ясли мы не потянули, няню тоже. Мама позвонила сама: «Помогу. Куда вы без меня».
В первый день я приехала с работы, и в квартире пахло гречкой и хозяйственным мылом. Тимоша сидел за столом прямой, как на линейке. Лиза ела молча, мама стояла у плиты с секундомером в руке.
— Семь минут на тарелку. Не успели, убираю.
Я поцеловала детей в макушки. Тимоша не поднял глаз. Лиза тихо сказала:
— Мам, бабушка считает.
Я снова щёлкнула резинкой.
Через неделю Тимоша спросил, можно ли убрать планшет в мою комнату. Я не поняла.
— Бабушка прячет. Совсем.
— Он же твой.
— Она говорит, я гляжу как зомби.
Я зашла в кладовку и нашла планшет на верхней полке, за коробкой с ёлочными игрушками. Рядом мой старый кубик Рубика, который Тимоша любил крутить перед сном. Тоже там. И книжка про динозавров. Я разложила всё обратно на стол сына.
Утром мама пришла, посмотрела на стол и ничего не сказала. К вечеру вещи снова исчезли.
— Мам, зачем?
— Режим. Дети должны знать, кто в доме старший.
— Старшая в этом доме я.
Она поправила воротник халата. Халат застёгивался до горла, как форма медсестры из старой поликлиники.
— Пока я тут, мои правила. Договорились же.
Я сжала чашку и подумала, что сейчас лопнут пальцы.
Через две недели позвонила воспитательница из садика.
— Алёна, Лизочка сегодня нарисовала странный рисунок. Девочка стоит в углу, рядом цифры до ста. Я спросила, что это. Она сказала, дома так бывает.
Я молчала.
— Это как-то связано с реальностью? Простите, я обязана уточнить.
Я ответила, что разберусь.
Дома я спросила Лизу, что такое «считать до ста». Дочка посмотрела на дверь кухни, где гремела посуда, и пожала плечами.
— Бабушка ставит. Если разлила. Или если громко.
— А Тимошу?
— Тимошу в кладовку. Там темно, но он не плачет. Он большой.
Резинка на запястье оставила красную полосу. Я всё это время её щёлкала.
В субботу муж был дома. Я попросила его побыть с детьми и поехала к маме. Не пускать её в свой дом одно, сказать в лицо другое.
— Мам, в угол не надо. И в кладовку нельзя.
— А как ты их воспитываешь? Кричать же не на пользу, ты сама говорила.
— Я не кричу. Я объясняю.
— Объясняла, объясняла, а Тимка в шесть лет ноет, как девчонка. Я тебя так не растила.
— Меня ты растила криком. И мне до сих пор плохо.
Она поставила чашку ровно по центру блюдца и посмотрела поверх очков.
— Зато в институт поступила. Зато квартира своя. Зато на ногах.
Я встала и ушла. Резинка на запястье в этот раз не щёлкнула. Лопнула.
В пятницу нас отпустили с обеда. Корпоратив отменили, и я поехала домой раньше на четыре часа. Поднялась на лифте, повернула ключ тихо, без щелчка.
Из кухни был слышен голос мамы. Не злой. Спокойный, ровный, как у диктора метро.
— Считаем. Раз. Два. Три. Не реви, я сказала. Восемь. Девять. Лиза, перестань. Двенадцать.
Я открыла дверь кухни. Лиза стояла в углу между холодильником и стеной. На полу лужа компота. Дочка не плакала, она смотрела вперёд, в плитку, и быстро-быстро моргала. Так моргают, когда уже не получается удержать.
Мама сидела за столом с секундомером в руке. Подняла глаза.
— Ты рано.
Я подошла, взяла Лизу на руки. Дочь обхватила меня за шею и наконец заплакала, тихо, в воротник пальто. Тимоша вышел из своей комнаты, увидел нас и встал в дверях.
— Мам, ты пришла.
— Пришла. Собирайся, поедем за пиццей.
— А бабушка?
— Бабушка едет домой.
Я сказала это, не глядя на маму. Голос был ровный, как у неё за минуту до того. Видимо, что-то всё-таки передаётся.
Мама собирала клетчатую сумку молча. Положила тапочки, расчёску, секундомер на шнурке. У двери остановилась.
— Ты пожалеешь. Одной не справиться.
— Может быть. Но я лучше не справлюсь сама, чем справлюсь так.
— Это ты сейчас в обиде.
— Это я сейчас в матери.
Она хмыкнула и вышла. Лифт пришёл сразу, как будто ждал.
Я нашла няню через знакомых. Светлана, студентка педагогического, приходит в восемь и уходит в шесть. Денег на неё уходит половина моей зарплаты. Муж сначала ругался по телефону из командировки, потом приехал, посмотрел на Лизу, которая снова смеялась за ужином, и замолчал.
Тимоша вернул планшет на стол. Кубик Рубика крутит по вечерам, как раньше, и почти собрал одну сторону. Лиза рисует. Только теперь без углов и без цифр.
С мамой мы не разговариваем третий месяц. Иногда я беру телефон, смотрю на её фотографию в контактах и кладу обратно. Резинку на запястье я больше не ношу. На том месте, где она лопнула, осталась тонкая белая полоса, как от старого ожога.
Я выросла на её правилах. Я не хочу, чтобы мои дети росли так же. Я вышла на работу, чтобы дать им больше. А не отдать их в казарму.
Я правильно сделала. Наверное.