Свекровь пришла к ужину с кожаной папкой на молнии. Положила её рядом с тарелкой, как кладут диплом или приговор.
– Артём, – сказала она, разрезая котлету пополам. – Я нашла тебе нормальную работу. В понедельник к девяти, вот адрес. Они ждут.
Я придавила большим пальцем кольцо на безымянном. Привычка с университета. Когда нервничаю, кручу его, пока подушечка не онемеет.
Артём поднял глаза от тарелки.
– Мам, я работаю.
– Это не работа, это хобби. Увольняйся.
Она расстегнула папку и достала распечатку. Логотип строительной фирмы, должность менеджера, оклад жирным.
– Виктор Палыч сам предложил. По старой памяти.
Я положила вилку. Котлета вдруг показалась слишком жирной, и в кухне стало пахнуть не укропом, а чужим одеколоном, которого здесь не было.
Артём третий год реставрирует мебель в мастерской на Хохлова. Маленькое помещение, четверо мастеров, через окно видно крыши гаражей. От него всегда пахнет лаком, льняным маслом и горьковатым клеем. По вечерам он показывает мне фотографии: где скол, где трещина, где он подобрал шпон в цвет. У меня в телефоне лежит видео, на котором он смеётся над комодом, у которого ножка короче на сантиметр.
Зарабатывает он не блестяще. Но мы платим за квартиру, ездим к моим родителям летом, в холодильнике всегда есть сыр. Этого хватает.
До мастерской он три года просидел в отделе закупок крупной фирмы. Похудел, начал курить, перестал шутить. Однажды в субботу мы зашли в антикварный, и он провёл рукой по дверце старого буфета так, как другие гладят чужого пса. Через месяц он уволился.
Тамара Викторовна тогда не разговаривала с нами две недели. Потом смирилась, как мне казалось. Привезла нам прадедушкино кресло на лето, чтобы Артём «посмотрел, можно ли что сделать». Кресло так и осталось у нас в углу, под клетчатым пледом. Резные ножки, протёртая обивка, запах старой пыли и табака.
Через неделю Артём пришёл с работы раньше обычного. Сел на стул в прихожей, не разуваясь.
– Мама звонила Сергею.
– Кому?
– Хозяину мастерской. Спрашивала, оформлен ли я официально, какая белая зарплата, есть ли отчисления.
Я сжала ключ в руке. Зубцы впились в ладонь.
– Зачем?
– Чтобы у неё был на руках набор аргументов. Так она и сказала Сергею. Дословно.
Артём поднял голову. Глаза были не злые, а уставшие.
– Сергей теперь говорит со мной осторожно. Думает, я сам её попросил.
Палец нашёл кольцо без моего участия.
В четверг она привезла Виктора Палыча в мастерскую. Седой мужчина в дублёнке, с золотым перстнем, с одеколоном, который потом застрял у Артёма в свитере на весь вечер. Тамара Викторовна водила гостя между верстаками, как водят инспектора.
– Вот видите, чем он занимается. В тридцать один год.
Виктор Палыч кивал и тёр большим пальцем перстень.
Артём в это время приклеивал отлетевшую розетку на спинке стула. Не отрывался. Сергей вышел в коридор покурить и не возвращался, пока гости не ушли.
Вечером я разогревала суп. Артём стоял у окна и смотрел во двор.
– Аня, мне неудобно перед ребятами. Они со мной два года, а я не знал, что моя мать может зайти на работу как к себе домой.
Я поставила тарелку. Палец сам нашёл кольцо.
В субботу Артём уехал доделывать дубовый комод. Тамара Викторовна позвонила в дверь в одиннадцать. С пирогом.
– Анечка, я ненадолго.
Мы пили чай. Пирог был с курагой, янтарные кусочки в светлом тесте. Она помолчала, потом наклонилась через стол.
– Аня, ты на меня повлияй. Тебя он послушает.
– В чём повлиять?
– Чтобы он бросил эту мастерскую. Это ребячество. Тридцать один год, пора серьёзно.
Я смотрела на курагу.
– Тамара Викторовна, он зарабатывает. Мы живём.
– Вы живёте на кошачьи слёзы. У Виктора Палыча один оклад перекроет всё, что вы зарабатываете вдвоём. Через год будут премии.
Она положила свою ладонь на мою. Тёплую, с кольцом, врезавшимся в кожу.
– Аня, пойми. Я столько в него вложила. Школа, репетиторы, институт. Я не для того его растила, чтобы он клеил чужие табуретки.
Палец на безымянном задёргался сам. Я аккуратно вытащила руку из-под её ладони.
– Тамара Викторовна, а помните, чьё кресло у нас в углу под пледом?
Она моргнула.
– Папино. Он в нём по вечерам сидел.
– Артём его реставрирует. Ножки переклеил, обивку нашёл такую же, как на старой фотографии. Делает бесплатно. Для вас.
Она убрала руку совсем. Пирог остался на блюдце нетронутым.
Артём вернулся к шести. Я не успела рассказать про разговор. В семь снова позвонили в дверь. Тамара Викторовна, в пальто, с папкой под мышкой.
– Я подумала. Виктор Палыч ждёт ответа до понедельника.
Артём посмотрел на меня. Я сидела на диване и не вмешивалась.
– Мам, я не пойду туда.
– Артём.
– Я не пойду. И в мастерскую больше не приходи. И Сергею не звони. Кресло доделаю к воскресенью, привезу сам.
Она сжала ремешок папки так, что побелели костяшки.
– Ты говоришь это матери.
– Я говорю это тебе.
Она стояла в коридоре ещё минуту. Потом вышла, не закрыв за собой дверь. Пальто пахло тем же одеколоном.
В воскресенье мы привезли кресло. Артём занёс его в её квартиру, поставил у окна. Резные ножки отполированы, обивка цвета пыльной розы лежит ровным швом, как было на снимке из её альбома. Я стояла в дверях, не разуваясь.
Тамара Викторовна провела пальцем по подлокотнику. Лицо у неё стало такое, как будто она что-то узнала, но не хотела признавать.
– Спасибо, – сказала она глухо.
Артём кивнул и пошёл обуваться. Папки на тумбе уже не было. На её месте лежали ключи и пустая хлебница.
В машине я молчала. Потом всё-таки спросила:
– Она поняла?
– Не знаю.
Он включил поворотник. Палец на руле дрогнул один раз, как мой на безымянном. Я перестала крутить кольцо и положила ладонь ему на колено.
– Наверное.