Алина едва успела поставить чемодан на пол, как дверь в квартиру распахнулась. На пороге стояла Вера. Плед на плечах сполз, она поправила его быстрым, привычным движением.
– А ты что тут делаешь? – Вера не отошла, перегородила проход.
– Здравствуй. Мама не сказала?
– Сказала. Что после операции тебе негде восстанавливаться.
Алина потёрла бок. Шов после аппендицита тянул, дорога из Екатеринбурга была долгой. Сумка через плечо тоже тянула, но это была другая тяжесть, не телесная.
– Две недели, Вер. Доктор сказал, без подъёма тяжестей.
– Ты бросила нас ради карьеры, – Вера сложила руки на груди. – Теперь не жди помощи. У меня тут муж, сын, родители. Места нет.
Из кухни вышла Тамара Петровна, в руке полотенце.
– Верочка, это же сестра твоя. Да перестань ты.
– Мам, ты в её игры не играй. Двенадцать лет её не было. А теперь явилась.
Алина перешагнула порог. Вера посторонилась, но с таким видом, будто пропускала чужого человека в собственный дом.
Уехала она в двадцать шесть. Получила работу в проектном бюро в Екатеринбурге, сняла комнату, потом однушку. Родители проводили её на вокзале, отец сунул в карман сложенную пятитысячную, и тогда Алина дала себе обещание: каждый месяц домой.
И отправляла. Все эти годы. Сначала пятнадцать тысяч, потом двадцать пять, в последние годы тридцать. Не на свои капризы откладывала, а сразу делила: родителям, себе, ипотеке. Когда у отца начало шалить давление, добавила на лекарства. Когда у матери захрустело колено, на массажистку.
Передавала через Веру. Так получилось ещё в начале: у мамы карты не было, отец банкоматов сторонился. А сестра жила через два дома, забегала к родителям каждый день. Алина переводила Вере, Вера снимала наличными и приносила.
– Тамар, ну как кухня тебе нравится? – спросила Алина по видеосвязи года три назад.
– Какая кухня, доченька?
– Новая. Я же на гарнитур скинула летом.
Мама тогда замялась. Сказала, что Вера обещала на днях привезти каталог. Алина не придала значения. Подумала: бабушка перепутала.
Через год оказалось, что не перепутала.
Вечером Алина легла на диван в гостиной. Слышала, как сестра на кухне громко переставляет чашки. Каждая чашка опускалась на стол с лишним стуком.
– Мам, я серьёзно. Ей тут не место. У нас выходные. Мы хотели в баню съездить.
– Вер, не кричи, она услышит.
– И пусть слышит. Эти годы она каталась по конференциям. А я тут с вашими лекарствами, с давлением, с врачами.
Алина смотрела в потолок. Потолок был свежепокрашенный. Раньше там темнело пятно от старой проводки, а сейчас белый ровный квадрат. Этот ремонт она тоже оплачивала. Прошлой весной перевела Вере шестьдесят тысяч на потолки и обои. Сестра сказала тогда, что мастер нашёлся через знакомых.
В дверях гостиной появился Кирилл, племянник. Десять лет, лохматый, в пижаме с космонавтами.
– Тётя Алина, ты завтра с нами в гипермаркет?
– Я после операции, малыш. Не могу долго ходить.
– А мама хотела новый кофе купить. Тот, что в зёрнах. У нас машина теперь, помнишь?
– Какая машина?
– Кофейная. Ну, та, которая жужжит. Папа сказал, бабушка с дедом подарили на день рождения мамин.
Алина медленно села. Кофемашина на сорок тысяч, она помнила этот разговор. Вера в апреле написала: «Алина, у мамы спина заклинила, нужен ортопедический матрас, минимум сорок». Деньги ушли в тот же вечер.
– Кирюш, а где у вас матрас новый?
– У нас? У нас старый. А у бабушки тоже старый, синий, ты что.
Мальчик зевнул и ушёл. Алина осталась сидеть. Долго смотрела на свою сумку у дивана. Папка внутри была серой и тонкой, но в этот момент весила больше всего чемодана.
Утром на кухне пахло гренками. Тамара Петровна резала помидоры. Николай Степанович читал газету, шевеля губами. Вера вошла последней, в том же пледе.
– Доброе утро. Я кофе сварю, – сказала Алина.
– У нас машина, – буркнула сестра. – Сама нальёт.
– Та, на сорок тысяч? Которую ты оформила как мамин ортопедический матрас?
Тамара Петровна положила нож. Николай Степанович опустил газету. Вера дёрнула плед на плечах.
– Ты что несёшь?
– Я несу выписки, Вер. Я их всё равно везла, нотариальную доверенность оформлять. Думала, не пригодятся.
Алина достала из сумки папку. Тонкую, серую, с тесёмочкой. Положила на стол поверх помидоров.
– Тут все переводы. Триста девяносто две тысячи в прошлом году. Триста семьдесят в позапрошлом. Двести десять в позапозапрошлом, я тогда ипотеку только взяла.
– Это что? – Тамара Петровна наклонилась.
– Это деньги, мам. Которые я тебе и папе посылала. Через Веру. Каждый месяц.
В кухне стало тихо. Только холодильник заворчал и снова смолк.
– Какие деньги? – тихо спросил отец. – Доча, мы получали тысячу-две на праздники. Открытку обычно. И всё.
Вера села. Плед сполз окончательно. Она его не поправила.
– Мам, она передёргивает. Я… я отдавала. Не всё, может, но…
– Сколько отдавала, Вер? – Алина говорила ровно. – Из тридцати тысяч в месяц. Сколько?
– Я не считала.
– А я считала. Холодильник, который ты «нам всем» купила прошлой осенью, стоит у тебя на кухне. Кофемашина у тебя. Потолки в гостиной, спасибо, тут хоть что-то осталось.
Николай Степанович снял очки, положил на стол. Руки у него подрагивали.
– Верка, – сказал он. – Это правда?
Сестра молчала. Потом всхлипнула, но как-то неубедительно. Так всхлипывают, когда понимают, что все смотрят.
– Я столько всего для вас делала, – зачастила она. – Я анализы возила. Я лекарства из дальней аптеки таскала. Я тут была, а она… она там. Карьеру строила.
– Я не бросила, – Алина встала. Шов снова дёрнул, она прижала ладонь. – Я работала за двоих. Просто издалека.
Вера ушла к себе. Без пледа, плед остался на стуле. Тамара Петровна сидела, положив руки на колени. Николай Степанович перебирал очки.
– Я же думала, у тебя там тяжело, – сказала мама. – Думала, ты сама еле тянешь. Стеснялась просить даже на лекарства.
– Я знаю, мам. Я поэтому и не звонила про деньги. Думала, сестра передаёт. А вы стесняетесь сказать спасибо.
Отец кашлянул.
– Дочь. Прости нас, старых.
– Папа, тебе не за что просить прощения.
Алина взяла папку и убрала обратно в сумку. Не для разговора с сестрой, ей она ничего больше доказывать не собиралась. Для нотариуса. Завтра они с отцом поедут оформлять перевод напрямую, минуя посредников. И карту матери откроют. Сорок минут в банке, и больше никакого «передай через Веру».
– Ты у нас поживёшь, сколько надо, – сказала Тамара Петровна. – Хоть месяц, хоть два. Я тебе бульон сварю.
– Бульон сваришь, мам. Только не горячий, шов ещё свежий.
Алина улыбнулась впервые за два дня. На столе остались помидоры, недонарезанные, и нож рядом. Она взяла нож, домыла, дорезала. Двигалась медленно, по-новому.
В коридоре заскрипела дверь. Вера выходила с сумкой через плечо.
– Я к себе. Если что, звоните. – Голос у неё был тонкий, обиженный.
Никто не ответил. Тамара Петровна налила чаю. Николай Степанович взял свежую гренку. На стуле остался плед, тёмно-зелёный, с катышками. Алина сложила его аккуратно и положила на тумбу у двери.
Помощь, как выяснилось, не валюта. Её нельзя забрать у одной сестры и переписать на свою карточку. Кто помогал, тот и помогал. Впредь Алина будет смотреть не на жалобы, а на чек.