Сельская свадьба.
Вскоре машины въехали в большое село и припарковались у здания поселковой администрации. Это был центр села . Здесь же находилась двухэтажная школа, детский сад, а напротив новый клуб, который теперь гордо именовали Дворцом культуры. Несколько магазинов тоже расположились поблизости — продуктовый, хозяйственный, с яркими вывесками. Место было людным, особенно в субботу, когда сельчане отоваривались продуктами, встречались с друзьями, обсуждали новости. Незнакомые машины сразу привлекли внимание селян, да ещё и такие большие, чёрные, с тонированными стёклами. Мужики в кепках остановились покурить у забора, бабки на лавочке зашептались, переглядываясь. Такого здесь ещё не видели.
На порог администрации вышла женщина лет пятидесяти. Невысокая, с длинными волосами, уложенными в тугой пучок на затылке, в тёмной юбке и светлой блузке с кружевным воротничком. Вид у неё был строгий, но глаза добрые, внимательные. Она окинула взглядом приехавших, ничуть не удивившись , Лена уже всё объяснила заранее.
Лена выскочила из машины, поправила платье и подбежала к женщине.
— Теть Наташ, — сказала она, чуть запыхавшись от волнения. — Вот. Надо расписать.
— Надо, значит, распишем, — ответила Наталья Викторовна спокойно и даже с какой-то материнской теплотой. — Проходите. — Она махнула рукой на вход и скрылась в помещении, оставив дверь открытой.
Все приехавшие вышли из машин под пристальными взглядами собравшихся сельчан. Кто-то присвистнул, увидев невесту в белом платье. Дети выбежали из дворов и смотрели во все глаза. Старушки зашептались: «Глянь, какая красавица», «А жених-то как с картинки». Мира чувствовала на себе эти взгляды, но теперь они не давили, а согревали. Она не прятала глаза, а, наоборот, улыбалась открыто, по-настоящему.
Кира тут же заставила Гришу достать рюкзак, где находилась косметика и остальные женские штучки, чтобы привести себя в порядок. Пока они с Леной хлопотали, Глеб, Череп и Барс тоже достали приготовленные вещи — костюмы, рубашки, туфли. Наталья Викторовна, спустившись, показала, где можно умыться и переодеться мужчинам в небольшой подсобке за актовым залом. Девушки же привели себя в порядок в кабинете секретаря. Привели в порядок причёски, поправили макияж, отряхнули платья.
Через полчаса все были готовы к регистрации.
Мирослава — по-прежнему красивая, с сияющими глазами, в которых отражалась вся радость мира. Она стояла перед зеркалом в кабинете секретаря и не верила, что это происходит с ней. Ещё утром она была пленницей собственной жизни, а теперь — свободная женщина, которая сама выбрала свою судьбу.
Глеб в белоснежной рубашке, в строгом тёмно-синем костюме, который они выбирали с Кирой, выглядел как герой романтического фильма. Широкие плечи, правильная осанка, лёгкая щетина, которую он не успел сбрить — всё в нём кричало о силе, надежности и той самой мужской красоте, от которой у Миры до сих пор замирало сердце.
Да и друзья были под стать. Барс и Череп в светлых рубашках и костюмах , подтянутые, серьёзные, но с лёгкими улыбками на лицах. Лена в длинном голубом платье, которое подчеркивало её глаза, с букетиком полевых цветов в руках. А Кира… Кира сегодня удивила всех. Она надела розовое платье , нежно-розовое, воздушное, с кружевным поясом. Волосы, с зелёной прядью, были собраны в высокий хвост, украшенный маленькими белыми цветочками. Она была похожа на зефирку , такую же сладкую, нежную и немного нелепую в этой своей внезапной женственности. Чёрное платье, приготовленное для «похорон» свадьбы сестры, она решила оставить для другого случая , может быть, ещё пригодится.
Череп постоянно посматривал на неё с восторгом, который не мог скрыть. Кира ловила его взгляд и отворачивалась, напуская на себя безразличие, но щёки её розовели, и это было заметно всем.
Барс , Андрей , снимал всё на камеру: как Мира поправляет фату, как Глеб нервно одёргивает пиджак, как Кира наступает на подол своего платья и чуть не падает, а Череп ловит её за локоть. Он улыбался в объектив, чувствуя, что этот день войдёт в историю.
Наталья Викторовна провела регистрацию брака быстро, но очень тепло . Не казённым голосом, а как родная. Она говорила о любви, о верности, о том, что брак — это не только радость, но и труд. И что если двое любят друг друга, то никакие испытания им не страшны. Мира смотрела на Глеба, не отрываясь. Он держал её за руку, и ладонь его была тёплой, чуть влажной от волнения.
— Объявляю вас мужем и женой! — торжественно произнесла Наталья Викторовна и вручила молодожёнам первый семейный документ — свидетельство о браке. — Поздравляю! Будьте счастливы.
Глеб поцеловал Миру , не быстро, как в машине, а медленно, со вкусом, при всех. И никто не кричал «Горько!» , все просто молчали и улыбались.
Наталья Викторовна тут же пригласила всех к столу. Её дочь, Катя, уже накрывала стол в беседке во дворе их дома. Беседка была старой, увитой диким виноградом, с деревянным полом и лавками, покрытыми домоткаными половиками. Стол ломился от простой, но такой душевной еды: картошка с укропом, свежие помидоры и огурцы с грядки, соленья, сало, гуляш из курицы , домашний хлеб и, конечно, горячие пирожки с капустой и повидлом . По этому все отправились к ним, под одобрительные взгляды селян, которые уже расходились по домам, махая вслед.
Немного выдохнули и… гулять так гулять! Свадьба же!
Шампанское лилось через края бокалов, молодым дружно кричали «Горько!», и Глеб с Мирой целовались так самозабвенно, что даже Катя, молодая и скромная, отворачивалась, пряча улыбку. Подарки… Наталья с Катей подарили молодым красивый набор — скатерть и салфетки с рушником. Всё было вышито вручную , крестиком, гладью, с петухами и розами. Наталья и Катя были мастерицами, любили вышивать долгими зимними вечерами под телевизор. Мира приняла подарок с благодарностью, погладила рушник и вдруг вспомнила, как бабушка когда-то вышивала такой же на свадьбу родителей. И слёзы снова навернулись, но теперь — светлые.
— Спасибо, — прошептала она.
— Носите на здоровье, — ответила Наталья.
Катя — девушка лет двадцати пяти, с русыми косами, уложенными в корону, жила с мамой после окончания сельскохозяйственного университета. Она работала ветеринаром в спецхозе, который находился в трёх километрах от посёлка. Там работали многие сельчане — это спасло от безработицы. Катя была тихой, улыбчивой, с руками, которые умели и лечить животных, и вышивать, и печь пироги.
Муж Натальи давно объелся груш — так в народе говорят о тех, кто ушёл, не оставив следа. Она сама поднимала дочь. Мама помогала, пока жива была. Наталья Андреевна молодец! И выучилась, и по карьере поднялась. Сейчас она возглавляла администрацию, была депутатом городского совета. И при этом оставалась простой, душевной женщиной, которая понимала чужую боль и чужую радость.
Когда все наелись, подарки подарили , друзья отсыпали деньгами на обживание, сунув конверты в карман Глебу, — включили музыку. Старая колонка, которую Катя вынесла из дома, играла негромко, но душевно. Сначала классику, потом что-то из ретро, потом и современное. И первый танец, по традиции, танцевали молодожёны — медленно, прижимаясь друг к другу, не замечая никого вокруг. Глеб вёл Миру, как на балу, хотя никогда не учился танцам. Она доверяла ему, закрыв глаза.
Потом закружились и остальные. Барс тут же пригласил Катю , протянул руку, галантно поклонился. Та смутилась, покраснела, но пошла. Они танцевали неловко, но весело, и Барс что-то шептал ей на ухо, отчего Катя смеялась и отворачивалась.
Ну а Череп… да он как коршун или медведь кружил возле своей «злючки». Кира всё что-то бубнила недовольно, отмахивалась, но танцевать пошла, когда Гриша просто взял её за руку и повёл. Она встала ему на ноги, потому что в туфлях было неудобно, она сняла эти инструменты инквизиции , и они так и танцевали — огромный Череп и маленькая Кира, которая едва доставала ему до плеча. Он молчал и улыбался, а она что-то шипела, но руки с его плеч не убирала.
Наталья сидела в сторонке, прихлёбывала чай из кружки и смотрела на молодёжь. В голове у неё крутились слова старой песни: «Все подружки по парам, а я одна…» Она усмехнулась своим мыслям. Следующие — Леночка с Димой, они уже давно пара. А там… Кире ещё учиться, подрасти надо, но Гриша… похоже, уже пара сложилась, хоть Кира и сопротивляется. Это она из вредности . Наталья знала таких девчонок. «Может, и моей Катюше повезёт? — подумала она, глядя на Андрея, который не отпускал её дочь. — Андрей вон как на неё ласково смотрит!»
Время близилось к вечеру. Солнце садилось за крыши домов, окрашивая небо в розовое и золотое. Птицы затихали, и только сверчки начинали свою вечернюю песню.
Спать легли все рано. Устали. День, да и неделя нервная была, а утром рано вставать , всей компанией ехать к родителям Глеба. Там уже ждут. Даже Катю уговорили отпроситься на два дня . Она быстро согласилась, когда Барс пообещал показать ей город. Она вернётся с Леной и Димой назад, а пока ещё немного праздника.
Глебу и Мире постелили в летней кухне. Она была как маленький дом — комнатка с широкой кроватью, застеленной свежим бельём, и маленькая кухонька с печкой. Окна выходили в сад, и в них заглядывали звёзды. А им было всё равно, где — главное, они теперь муж и жена. Всё, как когда-то мечтали, сидя на старой тахте в его квартире, под бой курантов. Мечты сбываются, только не сразу.
Сегодня они не говорили ни о прошлом, ни о будущем. Они просто наслаждались друг другом. Они оба изменились за эти годы. Мира из девочки превратилась в уверенную в себе молодую женщину с характером, с волей, с умением отстаивать себя. Но сейчас, в его руках, она снова стала той, кем была когда-то — нежной, трепетной, любящей.
Глеб… это был не тот неумелый юноша, который в первый раз не знал, куда деть руки. Сегодня он не торопился , он смаковал каждый миллиметр тела любимой. Он взлетал и падал вместе с ней в страстном танце, который длился часами. Мира плавилась в его умелых, горячих руках. Ей просто хотелось быть любимой женщиной. Не бизнес-леди с железными яйцами , а женщиной. Женой. Той, кого обнимают, целуют, кого носят на руках и ради кого совершают безумства.
Луна смотрела в окно, звёзды подмигивали. Петухи молчали , знали, что нельзя мешать.
На зорьке, когда только петухи прочищали горло, готовясь к своему первому крику, в летней кухне уже проснулись. Кто-то зашуршал — это Мира на цыпочках вышла во двор, а следом вышел Глеб. Они умылись ледяной водой из колодца , посмеялись, глядя друг на друга — заспанные, счастливые, чужие и родные одновременно.
Все завтракали парным молоком , Катя принесла от соседки, у которой корова, и вкусными блинчиками с домашней сметанкой. Блины пекла Наталья, тонкие, кружевные. Кира съела пять штук, вымазалась в сметане, и Череп, вздыхая, вытирал ей щёку салфеткой.
В шесть утра караван двинулся в станицу, на Дон. Три машины, полные людей, подарков и надежд. Выехали когда солнце уже поднималось, золотя поля и перелески. Впереди было ещё несколько часов дороги, но никто не жаловался.
Там, в станице, уже кипела работа. Женщины, мать Глеба Людмила Николаевна и её мамы готовили. Мужчины — отец Андрей Петрович, полковник в отставке, его отцы, деды Глеба, мариновали мясо и рыбу, доставали из подвала вино — домашнее, терпкое, которое хранилось пять лет. Носили стулья в беседку и столы — большие, на два десятка гостей. А ещё их заставили достать домотканные половики, выбить их и постелить на лавки возле столов. Самую красивую , с красными полосами по зеленому полю , расстелют, когда будут встречать молодых.
Всё как положено, как было у дедов. Каравай пекли в русской печи , большущий, румяный, с узорами из теста. Мама Глеба, Людмила Николаевна, женщина невысокая, с тёплыми глазами и вечно озабоченным лицом, достала из сундука рушник, вышитый её матерью. С этим рушником её саму выдавали замуж тридцать лет назад. И икону приготовили . Божьей Матери, семейную, которая передавалась из поколения в поколение.
Бабушки , и баба Нюра, и баба Зина , ворчали немного, что всё не по-людски: и свадьба не в доме, а где то была , и гости какие-то неправильные — с зелёными прядями и скейтами. Но деды , дед Вася и дед Гриша , цыкали на них, говорили: «Не мешай, бабка, молодёжи. Мы свой век отворчали». Замолкали сразу , уважали дедов.
Андрей Петрович, отец Глеба, стоял на крыльце, поправлял галстук, который надел впервые за много лет после службы , и смотрел на дорогу. Ждал. Людмила Николаевна то и дело выбегала на улицу, приставляя ладонь к глазам.
— Едут, — сказал кто-то из соседей. И все зашевелились. Беседка, столы, цветы, улыбки. И каравай на рушнике, и соль в солонке.
Встречали, как положено — с поклоном, с хлебом-солью, со слезами на глазах. С иконой.
Мира, выходя из машины, увидела этот дом, этих людей, этот каравай и заплакала. Слёзы были счастливыми. Настоящими. Она наконец-то была дома.