Калитка скрипнула ближе к полудню, когда я мыла крыльцо после дождя. По гравию уже стучали каблуки, и этот звук я узнала раньше, чем сестру.
Лариса шла к дому с чемоданом на колесиках, в светлом льняном костюме, будто приехала не туда, где два года не была, а в место, где ее просто ждали к заселению. От нее тянуло теми же духами, что были когда мы провожали маму. Рука у меня так и осталась в ведре с мыльной водой.
– Привет. Я на два дня.
Тряпка шлепнулась на ступеньку. Сестра даже не посмотрела на нее. Она оглядела двор, яблоню у сарая, свежевымытые доски крыльца и задержала взгляд на окнах так, будто мысленно уже прикидывала, что здесь можно продать вместе с домом.
– Проходи, - сказала я и подняла ведро.
В доме пахло деревом, геранью и чуть сырым ковриком у двери. Мамины цветы стояли на каждом подоконнике. Я пересаживала их каждую весну, поливала по листку, который она когда-то повесила над раковиной. Буквы выцвели, уголок загнулся, но этот листок держал кухню крепче любого ремонта.
Лариса прошла по коридору, заглянула в мамину комнату, потом на кухню. И сразу провела пальцем по столешнице.
– Ты тут прямо обжилась.
Спичка чиркнула у меня только со второго раза. Огонь на конфорке встал ровный, синий. Я поставила чайник, достала заварку и две чашки. Мамину, с васильками, оставила себе. Белую, гостевую, придвинула сестре.
– Я тут живу. Третий год.
Она села, не снимая сумки с плеча, потом все-таки положила ее на соседний стул. И уже в этот момент стало ясно, зачем она приехала. Не спросила, как крыша после зимы. Не подошла к окну, где мама любила стоять вечерами. Даже про герань ничего не сказала.
– Давай сразу к делу. Мне в субботу обратно, у Кости тренировка, Андрей в командировке. Я по поводу дома.
Чайник начал шуметь раньше, чем я ответила. Крышка чуть дрогнула, и этот мелкий стук почему-то оказался громче ее слов. Я смотрела на пар, который поднимался к потолку, и тянула секунду, как будто от этого разговор мог пойти не туда.
– Что с домом?
– Я звонила нотариусу. Сказали, завещания нет. Тогда, мы наследницы в равных долях. Я уже нашла покупателя. Дом старый, участок хороший. Цена нормальная. Всем удобно.
Удобно.
Слово встало посреди кухни, как чужая обувь на чистом полу. Я налила кипяток в заварник. Коричневая крышка дрогнула у меня в пальцах, но не съехала.
– Ты уже и покупателя нашла.
– А чего тянуть? Место дорожает, потом может и просесть. Сейчас хороший момент.
Я села рядом. Пар от чая бил в лицо, окно от него слегка запотело. За стеклом качнулась яблоня, та самая, которую мама посадила, когда мне было шесть. Лариса на нее даже не посмотрела.
– Мама болела долго, - сказала я. - Ты знаешь, сколько стоило лечение?
Она дернула плечом, будто поправляла невидимую складку.
– Ты мне не присылала счета.
– Присылала. И писала. И звонила.
Сестра отвела глаза к своей сумке.
– У нас тогда тоже все было непросто. Андрей менял работу. Костю переводили. В городе свои траты, ты же понимаешь.
Понимаю, подумала я. Только это понимание у меня давно стало горьким на вкус. Как остывший чай, который все равно допиваешь, потому что вылить жалко.
Я поднялась, вышла в коридор, открыла верхний ящик комода и взяла папку. Медкарты, чеки из аптеки, квитанции за дом, договор с сиделкой. Бумаги шуршали сухо и сердито. Я положила их на стол не стопкой, а ровно, одну к одной.
– Вот затраты за дом. Вот лечение. Вот сиделка. Вот справка из ломбарда.
Лариса не дотронулась ни до одного листа.
– Это все эмоции, Таня. По закону дом общий.
Тогда я впервые за весь разговор посмотрела ей прямо в лицо.
– Я продала мамино кольцо. Бабушкино, с аметистом. На томографию, лекарства и сиделку. Хватило ненадолго. И это тоже, по-твоему, эмоции?
Она моргнула так, будто ей в глаза попал пар.
– Ты могла сказать.
– Я говорила.
– Можно было еще раз.
– Можно было взять трубку хотя бы один раз.
Тишина легла между нами сразу, тяжелая, как мокрое белье. С улицы донесся скрип качелей у соседей, потом короткий лай собаки. На кухне пахло крепкой заваркой и газом от конфорки, которую я не сразу выключила.
Лариса отодвинула пустую чашку, хотя я так и не успела налить ей чай.
– Хорошо. Завтра поедем к нотариусу. Пусть там объяснят.
– Поедем, - ответила я.
Ночью я легла в маминой комнате. Простыня была прохладной, из открытого окна тянуло листьями и сырой землей. Над дверью темнела трещина, за лето она вытянулась еще на ладонь. Денег на штукатурку не находилось, да и не в трещине тогда было дело.
Мама в последние месяцы любила спать с приоткрытым окном даже в холод. Говорила, что ей легче, когда слышно, как шуршит сад. Я лежала и слышала яблоню, редкую машину на дороге и собственное дыхание, слишком ровное для такой ночи.
Перед глазами все время вставало одно и то же. Как она просила подать воду. Как морщилась, когда не могла поднять руку. Как однажды сказала совсем тихо, почти в подушку:
– Лариса не приедет. Не жди.
Я тогда не ответила. Поправила ей одеяло и соврала нам обеим, что приедет. Теперь эта ложь вернулась ко мне с тем же лицом, только уже в льняном костюме и с готовым покупателем на дом.
*****
Утром воздух был холоднее, чем накануне. Я надела мамин серый жакет с деревянными пуговицами. Он пах шкафом, сухой лавандой и чем-то еще, что осталось только в ее вещах. Лариса вышла к машине с шарфом на шее, хоть солнце уже поднялось.
По дороге мы молчали.
Сначала я проехала мимо аптеки, где брала обезболивающее. Потом мимо поликлиники, куда занимала очередь еще затемно. Потом мимо ломбарда, у которого тогда не смогла сразу открыть сумку, потому что пальцы не слушались. Для меня дорога была не улицей. Она шла через мамину болезнь. Для сестры это были просто дома и вывески за стеклом.
Нотариус ждал нас утром. Кабинет оказался маленьким: одно окно, шкаф с папками, сладковатый запах бумаги и старого печенья. Алексей Петрович пожал нам руки и показал на стулья.
– Лариса Сергеевна, Татьяна Сергеевна. Слушаю вас.
Сестра заговорила первой. Быстро, ровно, как на приеме у человека, которого нужно убедить не чувствами, а формулировкой.
– Мы хотим оформить наследство. Дом и участок. Завещания нет, насколько мне известно, т.е., делим пополам. Я уже нашла покупателя.
Нотариус посмотрел на меня. Я сидела с руками на коленях и чувствовала под пальцами шероховатую ткань жакета.
– Лариса Сергеевна, - сказал он, - вы звонили мне три недели назад. Я тогда просил время проверить архив. Проверил.
Он открыл ящик стола и достал бежевую папку на завязках. Бумага зашуршала так тихо, что мы обе непроизвольно замолчали. Он развязал тесемки аккуратно, как будто внутри было что-то хрупкое.
– Ваша мать, Зинаида Ивановна, приходила ко мне весной позапрошлого года. Она составила завещание.
Лариса выпрямилась.
– Какое завещание? Мне сказали, что его нет.
– Вы звонили в другую контору. Зинаида Ивановна обратилась именно ко мне.
Он развернул лист и начал читать. Слова были официальные, сухие, но я почти не слышала их целиком. Я увидела другое: карандашную пометку на полях. Наклон букв вправо. Мамин почерк. Такой же, как на рецептах в тетради, как на записке про суп, как на листке над раковиной.
Дом и участок завещались мне.
Лариса повернулась так резко, что ремешок сумки съехал с плеча.
– Ты знала?
– Нет.
– Не верю. Ты специально молчала.
И вот здесь я могла снова уйти в тишину. Сесть ровнее. Позволить нотариусу говорить за меня. Дождаться, пока все оформится само, будто я тут вообще ни при чем. Но дорога, ночь, мамино окно и все эти годы вдруг встали за спиной так плотно, что отступать было некуда.
Я поднялась со стула.
– Нет, Лариса. Я не знала. Но теперь знаю другое. Мама решила сама.
Нотариус поднял ладонь, останавливая ее ответ.
– Зинаида Ивановна просила передать вам письмо. Лично.
Он достал белый конверт. На нем маминым почерком было написано одно слово: "Ларисе".
Сестра взяла его не сразу. Потом все-таки взяла, двумя пальцами, будто бумага могла испачкать. И не открыла. Только смотрела на свое имя так, будто ждала, что оно сейчас окажется чужим.
– Я не буду читать это здесь, - сказала она.
– Это ваше право, - ответил нотариус.
Лариса снова нашла опору в злости.
– Это можно оспорить. Она была больна.
Алексей Петрович достал еще один лист.
– К завещанию приложено медицинское заключение. Дееспособность подтверждена. Ваша мать настояла на этом сама.
За стеной кто-то прошел по коридору. Скрипнула дверь. В кабинете стало так тихо, что я услышала, как Лариса сглотнула.
– Это несправедливо, - сказала она уже тише. - Я тоже ее дочь.
Я встала рядом. Не ближе к ней, а просто в полный рост, чтобы голос не провалился обратно в грудь.
– Ты ее дочь. Но рядом была не ты.
Сестра вскинула голову.
– У меня своя жизнь!
– Да. А у мамы была одна. И в этой жизни рядом с ней была я.
Лариса открыла рот, но я уже не остановилась. Не потому, что хотела добить. Потому что молчать еще раз значило опять сделать вид, будто можно разделить дом, не разделяя цену последних месяцев.
– Я мыла ее по утрам. Я поднимала ее ночью, когда боль не давала ей лежать. Я сидела с ней в очередях. Я продавала ее кольцо. И каждый вечер она спрашивала, не звонила ли ты.
Лариса отвела взгляд к окну.
– Спрашивала?
– Каждый вечер.
Конверт дрогнул у нее в руке. Не сильно. Но этого хватило, чтобы с ее лица ушло то деловое выражение, с которым она приехала ко мне во двор. Она убрала письмо в сумку и вышла так быстро, что дверь осталась приоткрытой.
Нотариус сложил бумаги обратно в папку.
– Вам нужно будет подъехать позже с паспортом, - сказал он уже мне. - Оформим все как положено.
Я кивнула и вышла на крыльцо.
Лариса стояла у машины. Очки снова были у нее на макушке, шарф сбился набок. Она не плакала. Но рот у нее как будто устал держать прежнюю линию.
– Подвезти до вокзала? - спросила я.
– Я вызову такси.
Мы постояли рядом несколько секунд. Воздух пах горячим асфальтом и пылью. Где-то дальше хлопнула дверца, взревел автобус, на проводе дернулась птица.
Я уже взялась за ключи, когда сказала:
– Прочитай письмо. Мама писала его не для того, чтобы наказать тебя.
Лариса ничего не ответила.
Дом встретил меня тишиной, в которой еще держался утренний воздух. На кухне чайник так и стоял на плите. Вода внутри давно остыла. Белая гостевая чашка осталась на столе пустой, чуть в стороне, как будто и здесь сестра не успела сесть по-настоящему.
Я убрала ее в шкаф.
Потом подошла к окну. Герань на подоконнике цвела густо, листья были прохладные, плотные на ощупь. Листок с расписанием полива снова загнулся от сквозняка. Я расправила уголок пальцами и прижала его маминой чашкой с васильками.
За окном качнулась яблоня. Ветки тихо скребнули по крыше сарая. На дороге прошуршал гравий: такси забирало Ларису.
Я налила воду в лейку и полила герань.