Август перевалил за экватор, и в воздухе, ещё знойном, уже витало горьковато-сладкое предчувствие конца не только каникул, а той особой, пыльной свободы, когда улица была главным домом. Но у этого августа был и свой, обязательный ритуал, на который мы, школьники, ворчали, но в душе даже немного любили. Летняя трудовая практика. Или попросту — отработка.
Нас, учеников уже пятого класса, поделили на группы. Моя смена выпала на вторую неделю августа. Пять дней, по два часа — не труд, а так, лёгкая разминка перед учебным годом. Но для нас это была не повинность, а скорее — долгожданный повод собраться, встретиться с теми, кого не видел всё лето, потому что они гостили у бабушек в других деревнях или, как некоторые счастливчики, уезжали на море. Показать загар, обменяться летними историями, которые за два месяца отшлифовались до состояния легенд.
И вот мы стояли утром в понедельник на школьном крыльце — я, Наташка, Рита, Оксана и ещё пяток наших одноклассников. Воздух был уже теплым, но не душным, пахло скошенной за школой травой и свежей краской — маляры как раз обновляли наличники. Само здание школы, обычно строгое и официальное, сейчас казалось сонным, добродушным и по-домашнему уютным. Окна были распахнуты настежь, и из них доносился смех — это уже работала первая смена.
Оксанка травила анекдоты, чтобы мы не скучали в ожидании приказов учителей.
— Отправила как-то мать сына за сметаной. Приходит тот в магазин, протягивает продавщице бидон.
— Мальчик, тебе чего?
— Мама велела купить сметаны.
— Полный бидон наливать?
— Мама сказала — полный.
Налила ему полный бидон и говорит:
— Теперь давай деньги.
— Мама сказала — деньги в бидоне…
Мы хохотали, стараясь не привлекать излишнего внимания старшеклассников. А Оксанка не унималась.
— Едут как-то Гена и Чебурашка в такси. Чебурашка спрашивает Гену: «Ген, а Ген, а на чем мы едем?» - «На такси». Чебурашке послышалось "в сосиске". Едут дальше. Чебурашка спрашивает: «Ген, а кто нас везет?» - «Шофер». Чебурашке послышалось "бобер". Врезались они в столб. – «Ген, а во что мы врезались?» - В столб. Чебурашке послышалось "в салат". Подошел милиционер и начал ругать шофера. Чебурашка спрашивает Гену: «А кто это?» - «Милиционер». Чебурашке послышалось "Мисиписи". Чебурашка вышел из машины и говорит: "Товарищ Мисиписи, Бобер не виноват. Мы ехали в сосиске и врезались в салат".
Рядом, прислонившись к беленой стене, стоял Коля и хохотал вместе с нами. Он пришёл вместе с Оксаной — тётя Люба договорилась, чтобы его отработка здесь, в Суерке, засчиталась для его школы. Коля был в простых синих шортах и светлой футболке с Олимпийским Мишкой. Он был здесь уже своим. После истории с письмами что-то между нами изменилось, стало надежнее и прочнее.
Дверь со скрипом открылась, и на крыльцо вышла учительница истории, Валентина Петровна. Летняя, не в строгом костюме, а в светлом ситцевом платье и с соломенной шляпкой в руках. Она улыбалась, и лицо её, обычно сосредоточенное было мягким и отдыхающим.
— Ну, здравствуйте, мои труженики! Отдохнули, набрались сил? Теперь — за дело! — голос её звучал бодро, без привычной школьной строгости. — Сегодня у нас фронт работ обширный. Девочки, вам, пожалуйста, в кабинет биологии — помочь Анне Семёновне с гербарием. Мальчики — во двор, дрова для зимней котельной складировать. Коля, ты к мальчикам присоединишься.
Коля кивнул, но я вдруг, неожиданно даже для себя, подняла руку:
— Валентина Петровна, а можно… нам с Колей окна в спортзале помыть? Мы в прошлый раз с Наташкой там мыли, знаем, где тряпки и стремянка.
Я сказала это быстро, чувствуя, как горит лицо. Наташка тут же хихикнула мне в ухо. Валентина Петровна посмотрела на меня, потом на Колю, и в её глазах мелькнуло понимание, та учительская, всевидящая мудрость. Она улыбнулась чуть шире.
— Хорошая идея, Оля. Раз есть опытные кадры — давайте. Коля, не против?
— Нет, — просто ответил он, и я увидела, как он чуть смущённо опустил глаза, но уголки его губ дрогнули.
— Отлично. Оля, ты знаешь, где уборщица Татьяна Ивановна? У неё всё для уборки. А потом — с докладом ко мне. И… постарайтесь не залить пол, как в прошлый раз, — добавила она уже с лёгкой усмешкой.
Мы отделились от общей группы и пошли вглубь школы. В пустых, прохладных коридорах наши шаги гулко отдавались.
— Ты чего выпендриваешься? — шепотом спросила Наташка, догоняя нас. — Гербарий — это же весело! Там все наши будут!
— А я окна люблю мыть, — отрезала я, делая вид, что очень занята поиском Татьяны Ивановны.
— Ага, особенно Колю, — фыркнула Оксана, но в её голосе не было злости, только доброе подтрунивание.
Уборщица, тётя Таня, женщина круглая и добрая, выдала нам всё необходимое: два ведра, тряпки из старой марли, скомканные газеты для блеска и целую бутылку нашатырного спирта с резким, химическим запахом. Всё это мы торжественно понесли в спортзал.
Зал показался огромным и пустынным без галдящих ребят. Солнечные лучи, пробиваясь через пыльные окна, рисовали на лакированном полу длинные световые дорожки, в которых кружилась пыль.
— Ну что, — сказала я, ставя ведро с водой под первое окно. — Начинаем. Я мою внутри. Ты снаружи. Там тоже стремянка есть. Я буду тебе через раму подавать тряпку, а ты отдавать мне обратно грязную, чтобы я прополоскала.
— Логично, — кивнул Коля, деловито осматривая инвентарь. — Только стремянка тут высокая. Не боишься?
— Нисколько, — быстро сказала я. — Я же опытный кадр.
На самом деле, я боялась высоты. Но мысль о том, что он будет стоять рядом и смотреть, как я ловко орудуют тряпкой, придавала мне решимости.
Мы работали молча первые десять минут. Звук плещущейся воды, скрип тряпки по стеклу, шуршание газет. Было странно и приятно работать вместе, не играя, не соревнуясь, а делая одно общее, простое дело. Я стояла на стремянке и старалась выводить тряпкой идеальные круги, чувствуя его присутствие там, за тонким стеклом. Он работал тщательно, без спешки. Иногда наши взгляды встречались через чистое, мокрое стекло, и мы оба тут же отводили глаза.
— Оля, — раздался его голос снаружи, приглушённый стеклом. — А что, разве этим… нашатырём стекло моют? Он же для больницы.
— А у нас что, есть специальное средство для стёкол? — огрызнулась я, но потом смягчилась. — Ничё, еще как отмоется. Главное — потом газетой хорошо протереть, чтоб разводов не было. Научишься — пригодится. Не смотри, что воняет. В городе, наверное, у вас моющие средства специальные.
— Не знаю, — честно сказал он. — Я окна дома не мою.
— А кто?
— Мама.
— Вот видишь, — с какой-то глупой гордостью сказала я. — А у нас тут — самообслуживание.
Мы перешли ко второму окну. Я спустилась, чтобы поменять воду. Вода в ведре была уже грязной.
— Дай, я вынесу, — предложил Коля, заглядывая в дверь.
Я не стала изображать силачку и отдала ему ведро.
Когда он вернулся с чистой водой, я уже ждала, прислонившись к шведской стенке.
— Слушай, а после отработки… вы куда? — спросил он, глядя куда-то в сторону гимнастических матов.
— А куда? Домой. А потом… на речку, наверное. Или просто гулять.
— Можно с вами? — он спросил это так просто и прямо, что у меня внутри всё ёкнуло.
— Ну… если хочешь. Мы обычно у магазина собираемся.
— Хочу, — кивнул он. И добавил, уже с лёгкой улыбкой: — Только я на велике. У Оксаны папин старенький есть. Если вы пешком, я рядом поеду.
— Ладно, — сказала я, и от этого простого «ладно» по спине побежали тёплые мурашки.
Мы снова взялись за работу, но теперь тишина между нами стала другой. Не неловкой, а… теплой. Из коридора доносились голоса и смех — это наши пололи грядки за школой. Кто-то громко крикнул: «Рита, не засыпь морковку землёй, ты ж её пропалываешь!» Мы переглянулись и улыбнулись.
Когда дело дошло до самых верхних фрамуг, я всё же сдуру полезла на самый верх. Высота оказалась приличной. Я, стиснув зубы, протянула руку с тряпкой, стараясь дотянуться до верхнего уголка. Стремянка подо мной слегка качнулась.
— Держись, — сказал Коля, и я услышала, как он вошёл в зал и встал внизу, придерживая конструкцию. Его руки крепко обхватили металлические поручни. Я почувствовала, как дрожь в коленях утихает. Не потому, что стремянка стала устойчивее, а потому, что он стоял там, внизу. На страже.
— Всё нормально, — выдохнула я, закончив протирать последний угол. — Можно спускаться.
Опускаясь, я неловко оступилась на последней ступеньке. Он инстинктивно подхватил меня под локоть, чтобы я не шлёпнулась в ведро. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми от работы. Контакт длился меньше секунды.
— Спасибо, — пробормотала я, отскакивая, как ошпаренная.
— Не за что, — он тоже быстро отвёл руку и снова стал смотреть на окна. — Вроде, неплохо получилось.
Мы стояли и смотрели на ряд сверкающих, без единого развода стёкол. Солнце, проходя через них, бросало на пол яркие, почти ослепительные квадраты. Работа была сделана. И сделана хорошо. И сделана вместе. Это чувство — тихое, взрослое удовлетворение от совместного труда — было новым и очень приятным.
— Молодцы! — в дверях спортзала появилась Валентина Петровна. Она окинула взглядом наши блестящие окна, наши немного перепачканные футболки и довольные лица. — Отлично справились. Оля, я же говорила — опытные кадры. А теперь, раз уж вы такие шустрые, сбегайте в столовую, помогите Валентине Владимировне расставить тарелки к обеду. Отработавших сегодня ждёт сюрприз — какао и коржики.
Мы переглянулись. Какао! В гранёных стаканах, с пенкой, которую надо аккуратно сдуть… Это была лучшая награда.
— Ура! — не сдержалась я.
— Бежим, — улыбнулся Коля, и в его «небесных» глазах отразились солнечные зайчики от только что вымытых нами окон.
Мы вышли из спортзала в наполненный августовским солнцем коридор. От нас пахло нашатырём. Впереди был ещё целый день каникул, речка, смех и этот странный, лёгкий, как пух одуванчика, восторг от того, что он будет рядом. А ещё — какао. Летняя отработка определённо была лучшим изобретением взрослых. Потому что она давала не только коржики, но и вот такие — чистые, прозрачные, полные света — моменты, которые были самым настоящим, ненарисованным счастьем.
***
Мы всё бандой вместе с Колей сидели мы на крылечке у Оксаны, щелкали семечки и с тоской смотрели на пустые карманы. Да, мороженое «Эскимо» стоило всего 11 копеек, новый альбом для марок — 25, а кассета с записью «Ласкового мая» (если вдруг повезет её найти) — и вовсе целых пять рублей, состояние несметное. Родители давали нам монетки на мелкие расходы, но свои, настоящие, заработанные — это было совсем другое. Это была свобода.
— Надо денег заработать, — мрачно констатировала Наташка, выдувая шелуху.
— А как? — вздохнула Рита. — Вскопать огород у Бабы Даши? Да она сама нас заставит бесплатно, пионеров, да ещё и пирожками накормит. Это не заработок.
— Металлолом! — оживилась Оксана, но тут же поникла. — Эх. Жаль, в Суерке его сдать некуда.
Воцарилось уныние. Мы чувствовали себя узниками деревни, где все возможности будто перекрыты.
И тут Коля, молча слушавший наш печальный «симпозиум», негромко сказал:
— А травы?
Мы уставились на него.
— Какие травы?
— Лекарственные. Я видел, на здании аптеки объявление висит. Принимают сушеные травы: крапиву, подорожник, тысячелистник.
В его голосе не было особого энтузиазма, скорее констатация факта. Но для нас это прозвучало как откровение. Мы сорвались с места и гурьбой помчались к небольшому кирпичному зданию с красным крестом. И, правда, на покосившейся двери висел пожелтевший листок, напечатанный на машинке: «Заготовительный пункт принимает…» Далее следовал список. Мы впились глазами.
— Крапива двудомная, лист… 30 копеек за килограмм! — прочитала я вслух. Сердце ёкнуло. Тридцать копеек! Это же почти три мороженых! — Подорожник большой, лист… 45 копеек! Ой, смотрите, брусничный лист — пять рублей!
— ПЯТЬ РУБЛЕЙ! — хором ахнули мы. Это была фантастическая сумма. Целый клад.
— Но он, наверное, редкий, — осторожно заметил Коля, изучая список. — А вот тысячелистник… 15 копеек. Ромашка аптечная — рубль двадцать.
— Девочки, — торжественно произнесла я, обводя взглядом подруг и задержавшись на Коле. — У нас есть план. За огородами этих трав навалом! Мы станем богатыми!
Мы немедленно разработали стратегию. Начнём с самого простого и доступного — с крапивы. Её кругом, как грязи. Берём ножницы, мешки — и вперёд. Коля, к нашему удивлению и тайной радости, не отказался. «Мне интересно, — пожал он плечами. — И пригожусь».
И вот, вооружившись старыми мамиными ножницами и парой рваных холщовых мешков, мы выдвинулись на первую в жизни трудовую вахту. Местом дислокации выбрали пустырь за баней, где крапива росла густыми, непролазными джунглями в человеческий рост.
— Смотрите, какая сочная! — восхищённо сказала Оксана, но тронуть зелёного монстра рукой не решалась.
— Так, ребзя, план! — скомандовала я, ощущая себя капитаном экспедиции. — Срезаем только листья, аккуратно. Стебли не нужны. Коля, ты… держи мешок.
Я решила подать пример. Сжав в руке ножницы, я смело шагнула к первому кусту. И в ту же секунду почувствовала на тыльной стороне ладони лёгкое, колючее жжение. Я дёрнула руку.
— Ай! — это было больше от неожиданности, чем от боли.
— Жжётся, — констатировал Коля. — У неё на листьях и стеблях силикатные волоски, содержащие муравьиную кислоту. Нужны перчатки.
— Перчаток нет! — бодро заявила Наташка. — Мы — сибирячки! Нас крапивой не испугаешь! Вспомните сказку про диких лебедей! Элиза крапиву руками рвала!
Эта романтическая аналогия всех воодушевила. Мы, представляя себя заколдованными принцессами, плюнули на опасность и вступили в бой.
Первые пять минут были похожи на комедийный танец. Мы подскакивали к кустам, быстренько щёлкали ножницами, хватая один-два листа, и отпрыгивали с визгом, когда крапива отвечала нам огненными уколами в запястья и щиколотки. Руки покрывались красными, зудящими волдырями. Коля наблюдал за этим балетом с научным интересом, но вскоре не выдержал.
— Это неэффективно, — сказал он. — Нужен другой подход.
Он огляделся, нашёл длинную, сухую палку, примял ею несколько стеблей, а уже потом, наступив на них ногой, спокойно начал срезать листья с обезвреженных растений.
— Гениально! — восхитилась Рита, и мы дружно последовали его примеру.
Работа пошла веселее. Мы болтали, смеялись над своими распухшими пальцами, придумывали, на что потратим первые деньги. Я краем глаза наблюдала за Колей. Он работал методично, без суеты, аккуратно складывая зелёные, жгучие листья в мешок. На его лбу выступила испарина, и он смахнул её рукавом, оставив небольшую зелёную полоску. Мне вдруг безумно захотелось стереть её. Но я, конечно, не решилась.
Через пару часов наш мешок был полон доверху тяжёлой, сочной зелени. Мы тащили его, пыхтя, как шахтёры, вынесшие на-гора рекордную породу угля. Сушили на чердаке у Оксаны, на расстеленных старых газетах «Правда». Чердак на три дня наполнился горьковатым, травяным запахом. Мы наведывались туда по нескольку раз в день, с важным видом шевеля сырьё, как настоящие технологи-заготовители.
И вот настал день зарплаты. Высохшая крапива странно съёжилась, потеряла свой грозный вид и стала лёгкой, как пух. Мы набили ею две огромных бабушкиных наволочки и торжественной процессией двинулись в аптеку.
Провизор, суровая тётя Галя в белом халате, смерила наши «сокровища» тяжёлым взглядом.
— Крапива? — буркнула она. — Давайте сюда.
Она вытряхнула содержимое наволочек на огромные латунные весы с гирями. Стрелка дрогнула, качнулась… и остановилась на отметке, которая повергла нас в шок.
— Килограмм ровно, — сказала тётя Валя, как будто объявляла приговор. — Тридцать копеек. Кому?
Мы стояли, не в силах вымолвить ни слова. Две наволочки, три дня работы, обожжённые руки… один килограмм? Тридцать копеек на всех?
— Это… это на всех? — пискнула Светка, которая прицепилась к нам в самый последний момент.
— На всех, — безжалостно подтвердила провизор. — И то хорошо, что не с мусором вперемешку, а то бы не приняла. Молодцы, хоть чисто собрали.
Она отсчитала три десятикопеечных монеты и протянула их мне, как главной. Мы вышли из аптеки в гробовом молчании. В руках я сжимала три холодных, ничтожно лёгких диска. Наша финансовая пирамида рухнула, не успев построиться.
— Ну что… — первой нарушила тишину Наташка. — Три мороженых. По половинке на каждого.
Горькая ирония рассмешила нас сквозь навернувшиеся слёзы разочарования.
— Вот мы дураки, — с внезапной брезгливостью сказала Оксана, глядя на свои покрасневшие руки. — Травились, обжигались… за три мороженых.
— За свои три мороженых, — поправил её Коля тихо. Он не выглядел разочарованным, скорее задумчивым. — Это ценный опыт. Теперь мы знаем рыночную стоимость неквалифицированного детского труда в условиях аграрного переизбытка сырья.
Мы смотрели на него, не понимая половины слов, но общий смысл был ясен: нас надули. Вернее, жизнь надула.
— Так! — резко сказала я, сжимая монеты в кулаке. — Хватит ныть! Мы заработали это! Пусть тридцать копеек, но СВОИ! И мы их сейчас же… ПРОЕДИМ!
Решимость вернулась. Мы маршем прошли в сельпо. Купили три брикета пломбира по 11 копеек. Три копейки, которых не хватило, Коля достал из своего кармана.
Мы сидели на брёвнах у магазина, сосредоточенно и медленно, смакуя каждый грамм, ели мороженое. Оно было холодным, сладким и отчего-то самым вкусным в жизни. Потому что было оплачено жжением крапивы, смехом на чердаке и этим горько-сладким осадком первого в жизни экономического провала.
Коля, облизывая деревянную палочку, вдруг сказал:
— А на брусничный лист смотрели? Пять рублей за килограмм.
Мы замерли. Пять рублей. Целое состояние.
— Но он… маленький, — уныло сказала Рита. — Его килограмм — это целый лес ободрать.
— Да, — согласился Коля. — Неэффективно. А вот если бы собрать и сдать, скажем, десять килограммов крапивы…
— Три рубля, — быстро посчитала я. Уже лучше.
— Или найти что-то действительно редкое, — мечтательно сказала Наташка. — Например, золотой корень. Он, кажется, дорогой.
— Его ещё найти надо, — усмехнулась Оксана. — А крапива… знаете, может, и не стоит?
Мы сидели и молча смотрели на пустые стаканчики из-под пломбира. Азарт угас, но не исчез совсем. Он трансформировался во что-то более взрослое — в понимание цены денег, в знание, что лёгких путей не бывает, и в тупую, детскую обиду на весь мир, который оценил наш труд всего в три мороженых. Но внутри, под этой обидой, теплился маленький, упрямый огонёк. Мы ведь смогли, заработали. Пусть копейки. Значит, в следующий раз получится больше. Или не получится. Но мы попробуем.
***
Урок с крапивой мы усвоили. Если хочешь заработать, нужно искать не самое простое, а самое ценное. Наше внимание привлекла «ромашка аптечная» из списка на двери аптеки. Цена за килограмм сухих цветков была заманчивой — один рубль двадцать копеек. Целый рубль! Это уже был не смешные тридцать копеек, а серьёзная, взрослая сумма.
— Только как отличить аптечную от обычной? — скептически хмурилась Рита, изучая нарисованный от руки в библиотечном справочнике жалкий чёрно-белый рисунок.
— У аптечной серединка выпуклая, как пуговица, а лепестки опущены вниз, — заученно цитировал Коля, который, конечно же, взял в библиотеке всю подшивку журнала «Здоровье». — И пахнет она… яблоками с полынью.
— Пахнет, — фыркнула Наташка. — Все ромашки пахнут. Мы же не собаки ищейки.
Но азарт был сильнее сомнений. Мы решили: собираем всё, что похоже, а там видно будет. Дед Фёдор подсказал место: за колхозными полями, за последней мелиоративной канавой, начинались заброшенные участки, которые годами не пахали. Там, по его сведениям, цвели целые ромашковые моря.
И вот, взяв свои заветные мешки и наволочки, мы двинулись в поход. День стоял на редкость душный и тихий. Воздух был густым, как кисель, и от него слипались волосы на висках. Небо на западе подёрнулось мутной, желтоватой плёнкой, но мы, ослеплённые жаждой богатства, не придали этому значения.
Дорога за полями была пыльной и ухабистой. Мы шли, обливаясь потом, но болтали без умолку, строя планы. «На рубль двадцать можно купить одну пластинку «Мираж» и ещё останется на мороженое!» — мечтала Оксана.
И вот мы вышли на край колхозных ферм. И замерли. Перед нами действительно расстилалось море. Но не из воды, а из белых цветов. Ромашки. Их были тысячи, десятки тысяч. Они колыхались на ветру, отчего всё поле словно дышало. Запах стоял густой, медово-горький, опьяняющий.
— Афигеть… — прошептала Светка. — Их же… тонны.
— Богатство, — с благоговением сказала я. — Наше богатство.
Мы бросились в это белое море с криками восторга. Теперь мы были умнее: мы рвали не всё подряд, а только самые крупные головки, аккуратно отщипывая их пальцами. Работа шла весело и азартно. Мы соревновались, кто быстрее наполнит наволочку, перекликались через цветочный ковёр.
— Смотри, у меня уже полмешка! — кричала Наташка.
— А у меня пахнет! Пахнет яблоками! Кажется, это она, аптечная! — не отставала Рита, суя цветок под нос Коле.
Он, серьезно, как учёный-ботаник на полевых исследованиях, нюхал, разглядывал серединку и в большинстве случаев кивал: «Вероятно, да». Это «вероятно» нас вполне устраивало.
Я собирала, присев на корточки, стараясь выбрать цветочки получше. Рядом, метрах в пяти, работал Коля. Он не ныл от жары, не торопился. Иногда наши взгляды встречались через чашечки цветов, и мы улыбались — неловко, быстро. От этого простого совместного занятия, от этой тишины, нарушаемой только жужжанием шмелей и нашим смехом, у меня в груди расплывалось тёплое чувство. Мы были здесь, вместе, в этом белом, пахнущем мире, делая одно дело. Это было даже лучше, чем мытьё окон.
Шло время. Наши мешки отяжелели, наполняясь лёгким, душистым грузом. Мы забрели уже довольно далеко от опушки, увлечённые поиском самых крупных «пуговиц». И тут тишину разорвал отдалённый, глухой удар. Не громкий, а какой-то тяжёлый рокочущий стон.
Все подняли головы. На западе утренняя желтоватая плёнка почернела и налилась синевой. Она ползла по небу с пугающей скоростью, пожирая лазурь. Ещё один удар, ближе и отчётливее.
— Гроза идет, — просто сказал Коля, вставая во весь рост.
— Да ладно, — махнула рукой Оксана, но в её голосе уже слышалась тревога. — Успеем до дома дойти.
— Бежим, — решительно скомандовала я, наскоро завязывая свою переполненную наволочку.
Но было уже поздно. Ветер, которого не было секунду назад, налетел внезапно, свирепо и холодно. Он ударил по ромашковому полю, пригибая белые головки к земле волнами, похожими на морскую зыбь. Пыль с дороги взметнулась столбом, забивая глаза и рот. Наше белое море вздыбилось и зашумело, как настоящее.
— Быстро! К лесу! — закричала Наташка, но её слова унёс вихрь.
Первая тяжеленная капля шлёпнулась мне прямо на макушку, пробивая волосы. Вторая — на руку. Потом посыпался частый, тяжёлый стук по листьям и цветам. И через мгновение небесный колодец прорвало. Дождь обрушился целой вселенной воды. Ливень хлестал горизонтально, подгоняемый ураганным ветром. Мы оказались в самом центре разъярённой стихии.
— А-а-а! — завизжала Светка, бросив свою наволочку. Ромашки рассыпались по мокрой земле.
— Не бросай! — закричал Коля, но его голос потонул в рёве ливня и грома, который теперь гремел почти непрерывно, раскалывая небо белыми, ослепительными молниями.
Бежать к лесу, который был теперь синим призраком в стене дождя, стало безумием. Мы промокли до нитки за секунды. Наши платья и футболки прилипли к телам, сандалии хлюпали и вязли в мгновенно размокшей земле. Вода заливала глаза, текла за воротник. Мы бежали, не видя дороги, спотыкаясь, держась друг за друга, как слепые котята.
— Куда?! — крикнула Рита, её лицо было бледным от страха.
— Не знаю! — выдохнула я, отчаянно оглядываясь. И тут увидела в стороне, метрах в пятидесяти расплывчатый силуэт — большой стог сена. Прошлогодний, уже посеревший, но всё ещё целый.
— Туда! К стогу! — я рванула в ту сторону, таща за собой Светку.
Мы бежали, падая и поднимаясь, обливаясь потоками грязи. Гром гремел прямо над головой, заставляя вздрагивать всем телом. Молния на миг озарила всё вокруг зловещим синеватым светом — и в этом свете стог казался нашим единственным спасением.
Добежав, мы, не раздумывая, полезли под него, в узкую, тёмную пещеру, которую образовали нижние, подгнившие слои сена. Мы вползали, толкаясь, задыхаясь, один за другим. Я протолкнула Светку, за ней вкатилась Оксана, потом Наташка с Ригой. Я обернулась — Коля стоял снаружи, прижимая к груди свою перевязанную верёвкой наволочку с ромашками.
— Залезай! — закричала я сквозь шум дождя.
Он кивнул и, согнувшись, протиснулся внутрь. Пространства было в обрез. Мы сидели, прижавшись друг к другу спинами, коленями. Коля оказался рядом со мной. Вплотную. Наша холодная одежда соприкасалась. Но я чувствовала тепло его плеча сквозь мокрую ткань.
Снаружи бушевал ад. Дождь барабанил по спрессованной соломе над нашими головами с такой силой, что казалось, вот-вот проломит её. Ветер выл и рвал клочья сена с вершины стога. Грохот был оглушительным. Но здесь, в нашей тесной, тёмной, пахнущей прелью норе, было безопасно.
Первые минуты мы просто сидели, отдышиваясь, слушая, как стекает с нас вода, образуя маленькие лужицы на земле. Дрожали — и от холода, и от пережитого страха.
— Все живы? — наконец, хрипло спросила Наташка.
— Живы, — послышались усталые голоса.
— А ромашки? — со вздохом спросила Оксана.
— Мои… , — сказал Коля. — Кажется, целы.
— Мои рассыпались, — чуть не плача, сказала Светка.
— Ничего, — я обняла её мокрое плечо. — Главное — мы целы.
Постепенно дыхание выровнялось. И стало слышно не только гром. Слышно было, как тяжело дышит рядом Коля. Как стучит моё собственное сердце — уже не от страха, а от чего-то другого - от этой невероятной близости в полумраке. Я сидела, прижавшись к нему боком, и боялась пошевелиться, чтобы не разорвать этот хрупкий, мокрый контакт. Он тоже замер.
Светка, сидевшая с другой стороны от меня, тихо всхлипывала. Я обняла её крепче.
— Ничего, Свет, всё прошло. Мы в безопасности.
— Я испугалась, — прошептала она.
— Все испугались, — сказал Коля, и его голос в темноте прозвучал удивительно спокойно и взросло. — Это нормально. Но мы справились, нашли укрытие.
— Как настоящие разведчики, — с гордостью добавила Рита.
Нас это сравнение немного развеселило.
Я сидела и думала, что это, наверное, самый странный и самый… настоящий момент во всём лете. Мы — мокрые, грязные, напуганные, засевшие под стогом в разгар апокалипсиса. У нас с собой мешки промокших, вероятно, бесполезных теперь ромашек. Мы не заработали ни копейки. Но почему-то я чувствовала себя не несчастной, а наоборот — невероятно живой. И виновато в этом было его плечо, тёплое и твёрдое рядом, его спокойное дыхание. Мы пережили что-то вместе. Не игру, а настоящую опасность. Как тогда с кабаном. И теперь сидели здесь, в этой тесной пещере, как одно целое.
Внезапно Коля шевельнулся. Я замерла. Он осторожно, будто боясь спугнуть, протянул руку в темноту и нащупал мою — лежавшую на колене, сжатую в холодный кулак. Он просто положил свою ладонь поверх моей, прикрыл её. Его пальцы были тоже холодными и мокрыми, но от их прикосновения по всей моей руке пробежал ток такой силы, что я едва не вскрикнула. Я не отдернула руку. Сидела, не дыша, чувствуя, как под его ладонью моя постепенно согревается и разжимается.
Мы молча сидели так в темноте, под аккомпанемент грозы, пока снаружи медленно начинал стихать ливень, и сквозь щели в стогу пробился первый луч солнца. Острый как лезвие, он вонзился в нашу сырую темноту, высветив наши перепачканные лица. Грохот грома отполз куда-то за горизонт, превратившись в глухое, недовольное урчание. Дождь из яростного ливня превратился в размеренное, усталое постукивание по крыше нашего убежища. Буря выдыхалась.
Тишина внутри стога стала звенящей после оглушительного гула. И в этой новой тишине его рука на моей стала ощущаться в тысячу раз сильнее. Каждый нерв в моей ладони кричал о его прикосновении.
Он убрал свою руку первым. Медленно, будто нехотя. И тут же, как бы оправдывая движение, потянулся к входу, раздвинул мокрые, тяжёлые пряди сена.
— Вроде, стихает, — сказал он, и голос его звучал немного сипло. — Можно вылезать.
Мы выползли наружу, один за другим, неуклюжие, как новорождённые животные. Мир преобразился. Воздух, ещё недавно густой и пыльный, теперь был промыт до хрустальной прозрачности и пах озоном, мокрой землёй и раздавленной травой. Каждая травинка сверкала миллионами алмазных капель. Солнце, уже стоявшее ниже, било в глаза ослепительным, обжигающим светом. А на горизонте, куда ушла гроза, во всё небо раскинулась радуга.
Мы стояли молча, сначала любуясь радугой, а потом осматривая последствия. Азарт кладоискателей, жажда богатства окончательно вымылись из нас той ледяной водой.
— Ну что… — вздохнула Наташка, отжимая подол своего платья. — С ромашками, похоже, опять пролёт.
— Может, просохнут? — без особой веры предположила Рита.
— В наволочке моей, наверное, уже чай получился, — горько пошутила Оксана.
Коля подошёл к своему мешку, аккуратно перевязанному верёвкой. Развязал. Внутри, на удивление, цветы были почти целы, лишь слегка примяты.
— Нужно будет дома быстро разобрать и разложить сушиться, — деловито сказал он. — Есть шанс спасти часть.
Но энтузиазма в его голосе не было. И в наших сердцах — тоже. Бизнес-проект «Ромашка» трещал по швам.
Мы побрели обратно к селу, волоча за собой тяжёлые, мокрые авоськи. Дорога раскисла, превратившись в месиво, и мы шли, поскальзываясь, оставляя за собой глубокие следы. Было уже не до разговоров. Каждый нёс свой груз — и ромашковый, и внутренний.
Я шла рядом с Колей. Мы не смотрели друг на друга. Между нами висело то прикосновение в темноте, огромное и невысказанное. Иногда наши руки почти касались, и мы оба тут же отдергивали их, делая вид, что поправляем ношу. Воздух между нами казался густым и наэлектризованным, почти как перед грозой.
Когда показались первые дома Суерки, на душе стало и легче, и грустнее. Легче — потому что скоро дом, сухая одежда, мамин горячий чай. Грустнее — потому что это приключение, это пограничное состояние между опасностью и спасением, между страхом и этой тихой близостью, заканчивалось.
На развилке, где нам нужно было расходиться, мы остановились.
— Ну… — сказала Наташка, оглядывая нашу жалкую, вымокшую банду. — Завтра встретимся? Посмотрим, что с ромашками.
Все молча кивнули. Энергии на большее не было.
— До завтра, — тихо сказал Коля. Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня снова заколотилось сердце. Он кивнул мне почти незаметно, потом Рите и Наташке, и побрёл в сторону дома тёти Любы, волоча свою промокшую добычу.
Мы со Светкой побрели к нашему дому. Мама, увидев нас в дверях, ахнула, но, к счастью, не стала ругаться. Загнала в баню, выдала сухое бельё, налила в кружки чаю с малиновым вареньем от простуды.
Сидя на кухне, закутавшись в одеяло, я смотрела на залитый розовым вечерним светом огород и думала. Не о провалившемся бизнесе, а о тёмной пещере под стогом. О рёве стихии снаружи и тишине внутри. О тёплом плече Коли рядом. И о его руке, накрывшей мою в темноте — не для того, чтобы удержать, а просто чтобы сказать без слов то, что нельзя было сказать вслух.
Это было страшнее и прекраснее любой грозы. И, в отличие от грозы, это чувство не стихало. Оно только начиналось, тихое и бесконечно большое, как само небо после грозы. А за окном август неумолимо отсчитывал последние дни лета, и где-то там, в городе под названием Тюмень, уже ждал Колю другой мир — мир, в котором не было ни ромашковых полей, ни внезапных гроз, ни тёмных стогов сена. И от этой мысли на душе становилось горько и щемяще, как от предчувствия неизбежной потери.
***
Вердикт тёти Гали из аптеки был беспощаден, как удар скальпеля. Она взяла одну из наших тщательно высушенных, аккуратных ромашек, раздавила её толстыми пальцами, понюхала и с презрением отложила обратно в наш общий мешок.
— Это не ромашка аптечная, ребята. Это нивяник обыкновенный. Попросту — луговая ромашка. Сорняк. Восемь копеек за килограмм принимаем. Если хотите.
Мы стояли, опустив головы, как преступники, пойманные с поличным. Восемь копеек. После всех наших мучений, грозы, мокрого бегства и кропотливой сушки. Наш «бизнес» окончательно лопнул, как мыльный пузырь.
— Ну… сдаём, — безвольно сказала я, высыпая содержимое мешка на весы.
Наши общие труды, наш «клад», потянули на два с половиной килограмма. Тётя Валя отсчитала нам двадцать копеек — четыре пятака. Мы вышли на крыльцо, и в руках у меня лежали эти жалкие, холодные монеты. Они были символом нашего полного, тотального провала во взрослом мире экономики.
— Два мороженых, — констатировала Оксана. — И то не самых лучших.
— Да пошли они, эти деньги! — вдруг с горячностью выпалила Наташка. — Ерунда! Зато повеселились же! И грозу пережили! Под стогом сидели! Это же целое приключение!
Её слова подействовали ободряюще. Да, мы ничего не заработали, но мы столько пережили вместе! Деньги казались теперь мелкой, нестоящей платой за такое.
— А знаете что? — сказала я, и у меня в голове, отогретая общим настроением, ожила моя самая заветная безумная мечта. — Давайте… давайте летать!
На меня уставились как на ненормальную.
— Чего? — не поняла Рита.
— Летать! Ну, не по-настоящему, а… попробовать! Я знаю, как это можно сделать! — Я принялась взахлёб рассказывать им свою теорию, выстраданную годами тайных экспериментов и ночных полётов во сне. — Нужно просто очень сильно захотеть, разбежаться, оттолкнуться от воздуха как от ступеньки и… полететь! Я во сне так делала тысячу раз! А во сне ведь всё как в жизни, значит, и в жизни можно!
Девчонки смотрели на меня с недоверием, смешанным с любопытством. А Коля… Коля слушал внимательно, его голубые глаза были серьёзны.
— С научной точки зрения, это, конечно, невозможно, — начал он, и моё сердце упало. Но он тут же добавил: — Без дополнительных приспособлений. Сила мышц человека недостаточна для создания подъёмной силы, необходимой для преодоления земного притяжения. Но…
Он сделал паузу, и в его глазах мелькнул тот самый огонёк исследователя, который я видела у карты деда.
— Но можно попробовать смоделировать ощущение. Увеличить площадь сопротивления. Планер, парашют…
— Вот! Парашют! — подхватила я, ликуя. — Я уже пробовала, из простыни. Только… в прошлый раз у меня была жесткая посадка. – я смущенно рассмеялась.
— Потому что у тебя не было расчётов и надёжной конструкции, — авторитетно заявил Коля. — И точка приложения силы была неправильной. Если сделать каркас, распределить нагрузку…
— У меня в сарае есть фанера! — воскликнула я, уже видя в мечтах наш величественный полёт.
— И у нас есть старая простыня! — подключилась Наташка, заражаясь всеобщим безумием.
— Девочки, вы с ума сошли, — засмеялась Рита, но её глаза тоже горели. — Нас же родители убьют!
— Никто не узнает! — заявила я. — Мы сделаем всё тихо. И прыгнем с крыши старого сарая у Гавриловых! Она невысокая!
Идея была безумной, опасной и поэтому неотразимой. Мы забыли про наши неудачи. Мы были детьми, у которых в кармане лежали жалкие двадцать копеек, но в головах зрели планы покорения неба.
Через полчаса мы уже копошились за заброшенным амбаром. Я притащила небольшой, чуть прогнувшийся лист фанеры. Коля достал из своего вездесущего рюкзака моток прочного нейлонового шнура. Оксана принесла выгоревшую на солнце, но крепкую простыню.
Коля взял на себя руководство. Под его спокойными, точными указаниями мы привязали шнур к углам простыни, сделав подобие строп. Потом он прикрепил концы шнуров к углам фанерного листа, создав примитивную, но внушительную на вид систему: фанера — как сиденье, простыня — как купол над головой.
— Это не парашют, — пояснял он, завязывая узлы, которые не расползались. — Это… дельтаплан нулевого уровня. В лучшем случае, он замедлит падение. В худшем — перевернётся и сложится. Высота сарая — около трёх с половиной метров. При удачном «приземлении» можно отделаться ушибами.
— Значит, нужно что-то мягкое на месте приземления! — немедленно нашла решение я, вспомнив свой прошлый опыт. — Чтобы смягчить удар!
Мы стащили из дома два старых, выброшенных матраса и водрузили их в кучу под предполагаемым местом приземления.
И вот настал решающий момент. «Дельтаплан» лежал на коньке низкой, покосившейся крыши сарая. Я, как главный инициатор и «пилот-испытатель», готовилась к старту. Сердце колотилось, но уже не от страха, а от невероятного, сладкого предвкушения.
— Готова? — крикнула снизу Коля. Он стоял рядом с кучей матрасов, его лицо было напряжённым. Он выглядел как учёный, ответственный за рискованный эксперимент.
— Готова! — крикнула я, вцепившись в фанеру по бокам. Простыня развевалась у меня за спиной, как нелепое знамя.
— Помни, задача — не взлететь, а плавно спланировать! Держи конструкцию ровно! — проинструктировал он последний раз.
— Поняла! Разойдиииись!
Я сделала шаг вперёд, за край крыши. На миг повисла в воздухе, чувствуя, как ветер подхватывает простыню, она надувается, таща меня назад… и тогда я оттолкнулась.
Это не был полёт, а падение. Но падение красивое, замедленное, наполненное шумом ветра в ушах и восторженными криками друзей внизу. Фанера дрожала у меня в руках, простыня хлопала, как парус. Я не летела, а скорее, скатывалась по невидимой наклонной плоскости, и это ощущение было потрясающим! Земля приближалась не с пугающей скоростью, а почти лениво.
Удар о матрасы был мягким, глухим. И тут же на меня, с визгами и смехом, набросились подруги.
— Олька! Ты летела! Почти как птица!
— Видела, как простыня надулась? Красиво было!
Я выбралась из «парашюта», отряхиваясь, вся в соломе, но с сияющим лицом. У меня получилось! Ну, почти. Коля подошёл, протянул руку, чтобы помочь мне встать. Его лицо тоже светилось — не детским восторгом, а удовлетворением от того, что расчёт сработал.
— Неплохо, — оценил он. — Угол атаки был близок к оптимальному. Следующий раз можно попробовать увеличить площадь купола.
— Следующий раз — я! — тут же записалась в очередь Наташка.
Мы провели на пустыре ещё два часа, по очереди «летая» с сарая. Каждый раз Коля давал советы, как держать «дельтаплан», когда оттолкнуться. Каждый раз мы падали в матрасы, хохоча до слёз, чувствуя этот миг невесомости и ветра в лицо. Двадцать копеек в кармане окончательно обесценились. Это было лучше любых денег.
Вечером, усталые, счастливые, покрытые мелкими царапинами и соломинками, мы расходились по домам. Я шла и смотрела на закатное небо, по которому плыли багровые облака.
— Спасибо, — тихо сказала я Коле, который шёл рядом, волоча нашу бесценную, немного потрёпанную конструкцию.
— За что? — он удивился.
— За то, что не сказал, что это глупо. За то, что помог.
Он пожал плечами, но в уголках его губ дрогнула улыбка.
— Это был интересный опыт. Физика в действии.
— Да, — согласилась я. — Самая лучшая физика.
И в ту ночь мне снова снилось, что я лечу. Но на этот раз я летела не одна. Со мной были Наташка, Оксана, Рита, Светка… и он. Мы летели над знакомыми полями, над тёмной лентой Тобола, над крышами Суерки, которые казались игрушечными. И я знала, что это сон. Но в этом сне не было грусти. Потому что завтра, в настоящей жизни, у нас ещё оставалось немного лета. А значит, могли случиться новые чудеса. Пусть даже самые простые, из фанеры и старой простыни.
Меня зовут Ольга Усачева - это 11 и 12 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь