— Лен, ты не понимаешь. У меня репутация в отрасли.
Виталик отложил вилку рядом с тарелкой пельменей. Аккуратно, будто за столом сидел не четвёртый год дома, а на переговорах.
— Я не пойду таскать пакеты. Как все эти нормальные люди.
Лена дожевала. Пельмени из «Пятёрочки», по акции, она их брала уже третий месяц. Раньше по пятницам были стейки из «Мираторга», Виталик сам выбирал мраморность, рассказывал про прожарку. Теперь рассказывал про репутацию.
— Я предложила «Перекрёсток». Курьером. Там девяносто.
— Лена.
Он сказал её имя так, будто она была не очень умной коллегой, которой надо объяснить очевидное.
— Девяносто тысяч — это для студентов. У меня за плечами логистика на всю область. Я жду достойное предложение, а не подработку.
Достойное предложение он ждал уже четыре года. Лене иногда казалось, что оно где-то едет — в фуре, которой Виталик когда-то управлял, — и всё никак не доедет.
— Хорошо, — сказала Лена.
Она всегда говорила «хорошо». Это слово закрывало разговор без скандала, а скандалить после смены в клинике сил не было. Двенадцать часов на ногах, уколы, капельницы, бабушка из триста двенадцатой, которая называла её «доченькой» и плакала. Домой Лена приезжала пустой.
Виталик уже отвернулся к ноутбуку. На экране — Forbes, список самых дорогих компаний. Он читал это каждое утро, в халате, с кофе, который варила Лена перед сменой.
Посудомойку они отключили в январе. «Электричество, Лен, ты считала, сколько она мотает?» Лена считала. Лена вообще всё считала — это была её отдельная работа по вечерам.
Сто сорок — её зарплата. Из них семьдесят восемь — ипотека. Двушка в Тёплом Стане, оформленная за два года до того, как Виталик появился в её жизни с букетом и фразой «наконец-то встретил настоящую». Четырнадцать — коммуналка. Тридцать пять — еда на троих. Восемь — бензин. Двенадцать — Мишины кружки: робототехника и плавание, сын просил, она не могла отказать.
И двадцать — Виталику. «На личное». На бензин для машины, которую он не продавал.
— Без машины я кто, — говорил он. — Никто.
Машина стояла во дворе и ездила два раза в неделю: в магазин и обратно. Лена однажды посчитала, что такси вышло бы дешевле. Сказать не решилась. Это была не про деньги тема, это была про то, кто Виталик.
На карте у Лены висел долг. Триста сорок тысяч по кредитке — набежали за два года незаметно, по чуть-чуть. То зимняя резина, то Мише зубы, то Виталику «костюм на собеседование», на которое он в итоге не пошёл, потому что «несолидная вакансия».
Лена закрывала минимальный платёж и старалась не думать о теле долга. Тело долга было как опухоль, про которую знаешь, но к врачу не идёшь.
В марте Виталик повеселел.
Лена заметила не сразу — она вообще в последнее время плохо его замечала, он стал частью кухни, как чайник. Но однажды утром он побрился. Не просто провёл станком, а тщательно, с пеной, как раньше. Надел новую рубашку — синюю, в мелкую клетку, Лена такую у него не видела.
Сердце у неё дёрнулось вверх. Нашёл. Нашёл работу, постеснялся сказать сразу, хочет сюрприз. Сейчас придёт вечером и скажет: «Лен, я выхожу с понедельника».
Она весь день на смене улыбалась. Бабушке из триста двенадцатой сказала, что у неё, кажется, хорошие новости дома.
Вечером по дороге зашла в банк. Не из-за Виталика — хотела проверить заначку. Сто восемьдесят тысяч, которые она копила два года, отщипывая от каждой зарплаты. На зубы — свои, два передних, которые крошились, и на Мишин летний лагерь, морской, сын мечтал.
Банкомат выдал чек. Лена смотрела на цифру и не понимала.
Четыре тысячи.
Она сначала подумала — сбой. Перепроверила. Четыре тысячи двести рублей. Сто семьдесят шесть тысяч ушли. Тремя переводами, в феврале и марте.
Дома Виталик был в той самой синей рубашке.
— Лен, — сказал он сразу, как она вошла, будто ждал. — Только не паникуй.
— Где деньги.
Не вопрос. Лена сняла куртку, повесила. Руки делали обычное.
— Я вложился. Крипта. Парень знакомый ведёт, верное дело, через три месяца будет шестьсот. Я тебе верну с процентами. Это не риск, Лен, это математика.
— Это были Мишины деньги. И на зубы.
— Так я ж и верну вчетверо! Ты что, не понимаешь, это шанс. Я наконец нашёл, как выкрутиться, а ты опять считаешь свои копейки.
Лена прошла на кухню. Поставила чайник. Выключила чайник. Села.
— Хорошо, — сказала она.
Виталик выдохнул с облегчением. Он всегда принимал её «хорошо» за прощение.
Три месяца Лена ждала шестьсот тысяч. Не потому что верила — она перестала верить ещё у банкомата. Ждала, чтобы посмотреть, чем он закроет, когда срок придёт.
Срок пришёл в мае. Шестисот тысяч не было. Не было и ста семидесяти шести. Парень знакомый «вышел из проекта», ссылка на кошелёк не открывалась, Виталик две недели ходил мрачный, а потом — отпустило. Как будто и не было ста семидесяти шести тысяч. Лена смотрела, как он снова читает Forbes по утрам, и думала, что у некоторых людей совесть устроена как посудомойка: можно отключить, чтобы не мотало.
А в конце мая, за завтраком, Виталик сказал самое интересное.
— Слушай. У меня идея.
Лена пила кофе. Миша уже ушёл в школу.
— Миша же у тебя по бабушке прописан. В Курске, в доме, который ей оставили. Давай оформим, что он там живёт постоянно. И подадим на пособие как малоимущая семья по региону — там, между прочим, нормально платят. По курским меркам мы как раз проходим.
— Миша живёт здесь.
— Ну по бумагам-то. Какая разница. — Виталик отхлебнул кофе. — И вот ещё. Помнишь, у него астма была в детстве? Лёгкая, но была же. Я с одним юристом говорил — реально оформить инвалидность. Это уже другие выплаты, Лен. Я всё посчитал.
Лена поставила чашку.
Она четыре года находила, что ответить. На «репутацию в отрасли», на двадцать тысяч в месяц, на крипту. Всегда находила «хорошо» или молчание, которое тоже было ответом.
А сейчас не нашла. Сидела и смотрела на человека, который предлагал сделать её сына больным на бумаге ради курского пособия. И понимала, что вот это — дно. Что ниже уже нет. Что она четыре года думала, будто дно где-то впереди, а оказалось — они на нём давно стоят, просто Виталик только сейчас включил свет.
— Я подумаю, — сказала Лена.
Это было первое за четыре года враньё, которым она гордилась.
В субботу Виталик спал до десяти. Миша уехал к другу на весь день — Лена так подгадала.
Она сварила кофе. Не растворимый, который пили в будни, а тот, в турке, который берегла. Налила две чашки. Села напротив, когда он вышел на кухню, заспанный, в халате.
— Виталь. Я подаю на развод. Вещи собери до конца месяца.
Тишина.
Виталик держал чашку и смотрел на неё так, будто она сказала на иностранном.
— Лен… ты что. Из-за крипты, да? Я же сказал — верну. Это форс-мажор, такое со всеми бывает.
— Не из-за крипты.
— А из-за чего?! Лен, мы же семья. Мы четыре года…
Чашка дёрнулась у него в руке, кофе плеснул на халат. Виталик поставил её, не вытер.
И тут — Лена засекла время потом, получилось секунд десять — лицо у него поменялось. Растерянность сползла, проступило другое.
— Так. Стоп. А квартира?
— Что квартира.
— Я тут четыре года прожил. Я ремонт делал. Кухню мы вместе выбирали, я помню, в выходные ездили. — Он выпрямился. Голос окреп. — Делить будем по-человечески или через суд? Половина моя, Лен. Это по закону.
Вот теперь это был тот Виталик, которого когда-то взяли коммерческим директором. Лена смотрела на него и почти любовалась: четыре года человек не мог найти работу, а тут за десять секунд собрался, как на сделку.
Лена встала. Подошла к шкафу в коридоре, достала папку — серую, на резинке. Держала её там с ноября, с того дня, когда впервые подумала про развод, но ещё не решилась. Положила перед ним. Открыла.
— Свидетельство о собственности. Две тысячи восемнадцатый. Мы поженились в двадцатом. Добрачное не делится, Виталь, спроси у своего юриста.
Лист.
— Ипотечный договор. На мне. Платежи — с моей карты, все шестьдесят выписок здесь.
Лист.
— Чеки на ремонт. Все моей картой. Ты говорил «потом переведу». Не перевёл ни разу.
Лист.
— Кухню покупала моя мама. Дарственная. На мебель, оформлено на меня.
Виталик листал. Лена видела, как он читает, как ищет зацепку — он умел читать договоры, это была его профессия. Не нашёл.
— У тебя тут даже регистрации нет, — сказала Лена ровно. — Ты прописан у матери. Ты не вложил в эту квартиру ни рубля. Подавай в суд, если хочешь. Юрист по жилью — тысяч восемьдесят. У тебя их нет. У тебя четыре тысячи на карте, я знаю, я видела.
Папка лежала между ними.
Лена ждала, что станет легче. Что вот сейчас, когда всё сказано и все бумаги на столе, — отпустит. Не отпустило. Внутри было ровно и пусто, как в коридоре клиники ночью.
Виталик закрыл папку.
— Значит, вот как, — сказал он тихо. — Накопила компромат на мужа. Под подушкой держала.
— В шкафу.
Он собирал сумку три дня. Тянул. Складывал рубашку, доставал, складывал заново. Лена не торопила — съедет, никуда не денется, идти ему было некуда, кроме как к матери, а к матери он не хотел.
В последний вечер он стоял на пороге с двумя сумками и ноутбуком. Той самой синей рубашки на нём не было — наверное, понял, с чего всё началось.
— Лен. Ну мы же столько прожили.
Лена держала дверь.
— Виталь. Ты пришёл с двумя сумками и ноутбуком. Уходишь с двумя сумками и ноутбуком. Остаёшься с тем, с чем пришёл.
Дверь закрылась.
Она прислонилась к ней спиной на секунду. Не от горя — от усталости, как после длинной смены. Потом оттолкнулась и пошла на кухню.
Через две недели Лена узнала, как у Виталика дела, — от Гали, бывшей коллеги, та работала в той же логистике и держала руку на пульсе. Виталик жил у матери. Машину наконец продал — деньги нужны были «перекантоваться». Устроился, между прочим. Курьером. Не в «Перекрёсток», в маркетплейс, развозит заказы по району на чужой каршеринговой машине. Галя сказала это с осторожным сочувствием, будто извинялась.
Миша про развод спросил один раз: «Виталик уехал насовсем?» Лена сказала: «Насовсем». Сын кивнул и ушёл к компьютеру. Лагерь у моря в это лето не получился — деньги Виталик не вернул, конечно, — но Лена записала его на городскую робототехническую смену, и Миша был доволен даже больше.
Зубы Лена тоже отложила. Опять. Те два передних так и крошились — она их теперь прикрывала, когда улыбалась широко, привычка осталась. Сто семьдесят шесть тысяч не вернулись и не вернутся, и Лена это знала, и не подавала в суд, потому что суд — это юрист, это восемьдесят тысяч, которых у неё тоже не было.
Кредитку она закрывала по-прежнему минимальным платежом. Триста сорок тысяч никуда не делись. Просто теперь они были только её — без двадцати в месяц «на личное», без новых рубашек, без крипты. Лена пересчитала бюджет на двоих и поняла, что выходит почти так же впритык, как было на троих. Меньше ртов — меньше зарплаты у одного человека. Арифметика сходилась обидно.
В воскресенье Лена пошла в «Мираторг». Впервые за полгода. Взяла говяжью вырезку — себе и Мише, пожарить как раньше. Бутылку красного. Мише — мороженое, три штуки, «Чистую линию», его любимое.
На кассе посчитала в уме, сколько это от того, что осталось до зарплаты. Получилось много. Лена всё равно взяла.
Дома открыла окна — все, впервые с осени, Виталик вечно мёрз и требовал закрыть. Включила посудомойку, послушала, как она зашумела. Налила вина. На кухне играло радио, Лена подпевала, не очень в ноты, и резала лук на жарёху, и глаза щипало, и текло, и она засмеялась — что плачет от лука, а не от мужа, надо же.
А потом достала из шкафа серую папку, ту самую. Подумала, не выбросить ли. Не выбросила. Убрала обратно, поглубже — мало ли.