Телефон вибрировал на столе двенадцатый раз за утро. Лена перевернула его экраном вниз — всё равно дребезжит. Номер незнакомый, но настойчивость до тошноты знакомая.
— Мам, ну ответь уже, надоело, — буркнул Тёмка, не отрываясь от планшета.
— Сейчас отключу совсем.
Она потянулась к телефону, и тут пришло сообщение. Прочитала — и осела на табуретку.
«Леночка, это Тамара Витальевна. Узнала твой номер через Пашиных одноклассников. Нам очень нужно встретиться. Очень».
Тамара Витальевна. Бывшая свекровь. Та самая, которая семь лет назад вынесла из её квартиры даже коробку из-под микроволновки, потому что «коробка тоже наша, мы дарили».
На даче пахло клубникой — соседка варила варенье, запах тянуло через забор. Обычное июньское утро, суббота, девять часов. И вот это сообщение.
— Кто там, ма?
— Никто. Реклама.
Врать сыну она научилась только в одном — когда дело касалось его отца и той семьи. Семь лет молчания. Тёмке было два, когда всё рухнуло. Сейчас девять, отца не помнит.
Телефон снова завибрировал.
«Лена, я знаю, ты на даче в Малаховке. Я подъеду в понедельник. Мне очень плохо».
Откуда она знает про дачу? Дача мамина, мама умерла три года назад, оставила Лене этот щитовой домик с верандой и шестью сотками. Об этом могла знать только Светка, Пашина двоюродная сестра, с которой Лена иногда переписывалась по старой памяти. Сдала, значит, Светка. Ну спасибо.
Лена налила себе кофе и вышла на веранду. Тёмка с соседским мальчишкой возились во дворе — строили из досок шалаш. Семь лет назад этот ребёнок только говорил «мама» и «дай». А теперь сам читает «Гарри Поттера», без напоминаний.
И ведь как вспомнилось — будто вчера. Первый раз у них в доме, в Серебряном бору, за высоким забором. Двадцать два года, новые джинсы из «Остина», мамины серёжки с бирюзой.
— Леночка, а вы из какой семьи? — Тамара Витальевна разрезала запечённую индейку.
— Папа инженер на заводе. Мама учительница начальных классов.
— На каком заводе?
— На «Серпе и молоте». Был. Закрыли в две тысячи третьем, папа теперь в автосервисе.
Свекровь — тогда ещё не свекровь — отложила нож. Переглянулась с мужем и дочерью Ириной так, как переглядываются хозяева, когда домработница уронила хрусталь.
— А мама где преподаёт?
— В сто сорок седьмой школе. В Капотне.
— Капотня… — повторила Тамара Витальевна, будто пробуя слово на вкус. — Это где нефтеперерабатывающий завод? Там дышать нечем.
— Мы привыкли.
— Я вижу.
Тогда Лена не поняла. Поняла позже, через тонкую перегородку, когда они с Пашей объявили о свадьбе:
— Паша, ты с ума сошёл? Серая мышь из Капотни! Что у вас общего? У её отца ногти чёрные от железа, как мы ему руку жать будем на свадьбе?
— Мама, я её люблю.
— Любовь проходит, родственники остаются! Я тебе нашла Алину, дочь Геннадия Сергеевича. Папа банкир, мама в Третьяковке. А ты что притащил?
Расписались всё равно. Тихо, без банкета, в ЗАГСе на Таганке. Свекровь пришла в чёрном, как на похороны. Свёкор, Виктор Палыч, тайком от жены сунул Лене букет белых роз и тихо сказал:
— Не обращай внимания. Тамара остынет.
Не остыла. Никогда.
В понедельник Лена с утра отвела Тёмку к соседям — у них внук-ровесник. Не хотела, чтобы сын видел эту встречу. Сама надела простой сарафан, волосы в хвост, никакой косметики. Демонстрировать ей было нечего и не для кого.
Машина подъехала в одиннадцать. Не «Лексус», как раньше. Старенькая «Шкода Октавия». Из неё вышла женщина, которую Лена с трудом узнала. Тамаре Витальевне было сейчас за шестьдесят, а выглядела на семьдесят пять. Худая, в дешёвом плаще, с дешёвой сумкой. Раньше она и летом таскала свои костюмы «Эскада».
— Здравствуй, Лена.
— Здравствуйте.
Лена не пригласила в дом. Сели за стол на веранде. Лена поставила чайник, нарезала сыр, достала печенье. Кормить её не хотелось, но и совсем без угощения — невестка из Капотни так не умеет.
Тамара Витальевна оглядела веранду. Старые половицы, занавески, фотография Тёмки в рамке на полке. Видно было, что хочется что-то сказать колкое — но удерживается.
— У тебя сын вырос.
— Вырос.
— Похож на Пашу?
— На моего папу похож.
Молчание. Тамара Витальевна взяла печенье, повертела в пальцах, положила обратно. Лена ждала. Не она пришла — пусть говорит первая.
— Лена, я приехала просить помощи.
Вот так, без подводки. Лена молча налила ей чай.
— Паша женился второй раз. Через полтора года после развода с тобой. Помнишь Алину, дочку банкира?
— Помню. Вы её мне в пример ставили.
— Так вот. Она его обобрала.
Тамара Витальевна говорила ровно, без интонаций. Только пальцы теребили край скатерти.
— Сначала переписала на себя его долю в бизнесе. Папа Паше передал автосалон на Каширке. Алина уговорила сделать её соучредителем. Потом убедила Виктора, что нам надо «оптимизировать имущество». Дом в Серебряном переписали на Пашу, чтобы налоги меньше. А Паша — на неё. Полностью.
— Зачем?
— Она объяснила, что так надёжнее. Что её папа-банкир знает схемы. Виктор поверил. Я… я тоже поверила, дура.
— А потом?
— Потом она подала на развод. Дом её, по документам так и есть. У Паши осталась квартира на Профсоюзной — двушка. Мы там сейчас живём втроём. Виктор после инсульта в феврале лежачий. Паша запил.
Лена смотрела на чашку перед Тамарой Витальевной. Дешёвый фаянс из «Фикс-Прайса». Семь лет назад эта женщина брезговала такой посудой.
— А Ира где?
— Ира в Дубае. Замуж вышла в позапрошлом году, родила. Заблокировала меня везде. Сказала, что мы «токсичные» и она от нас устала. Это её слово — «токсичные». От родной матери устала.
Лена молчала.
— А чего вы от меня хотите?
— Денег. В долг. На лекарства Виктору. И на сиделку, пока я на работу хожу. Я в регистратуре в поликлинике устроилась, тридцать пять тысяч. На сиделку не хватает.
Лена встала, прошлась по веранде. Деньги у неё были — не миллионы, но были. Семь лет вкалывала бухгалтером в строительной фирме, доросла до главбуха. Ипотеку на однушку в Реутове закрыла досрочно в прошлом году. Сейчас откладывала на ремонт.
И тут она вспомнила картинку, которую старательно прятала в дальний ящик памяти.
Май восемнадцатого. Съёмная однушка в Люберцах, Тёмка на руках, два года и три месяца. Тёмка плачет, потому что Тамара Витальевна только что забрала его манеж. И развивающий коврик. И две коробки игрушек.
— Это мы покупали, — говорила свекровь, отдирая магниты с холодильника. — Холодильник тоже наш, но я тебе его пока оставлю, потому что некуда деть. Микроволновку забираю. Мультиварку забираю. Постельное бельё — то, что мы дарили на свадьбу, — забираю.
Паша стоял в коридоре, смотрел в пол. За три недели до этого Лена нашла у него в телефоне переписку с Алиной — той самой, «дочкой банкира». «Скучаю, котик», «когда ты освободишься от своей мышки», «мама говорит, надо просто пережить, она всё устроит». Лена собрала вещи и ушла к маме в Капотню. С двухлетним сыном, с двумя сумками.
А через неделю приехала Тамара Витальевна. С Ирой и грузчиком.
— Я составила список того, что мы вам дарили за три года. Будем забирать.
— Тамара Витальевна, это вещи ребёнка.
— Ребёнок у вас тоже отсудит, не переживай. Алименты пусть платит, куда денется. А вещи наши.
Она забирала вещи Тёмки. Детские колготки в упаковке, которые подарила на Новый год. Зимний комбинезон — «он ещё новый, перешьём двоюродному племяннику». Книжки. Игрушечного зайца, которого Тёмка таскал за собой с года.
— Тамара Витальевна, не надо зайца. Он с ним спит.
— Это «Икеа», между прочим. Девятьсот рублей стоил. Нищая невестка не должна разбогатеть за наш счёт.
Так и сказала. Слово в слово.
Тёмка увидел, как чужая бабушка забирает зайца, и побежал отнимать. Тамара Витальевна оттолкнула его — не сильно, но толкнула. Двухлетнего ребёнка. Лена тогда схватила её за рукав и прошипела:
— Положите. Сейчас же.
Свекровь посмотрела сверху вниз — и положила. Но забрала всё остальное. Микроволновку, тостер, кофемолку, сервиз. Даже коробку из-под микроволновки.
— Коробку зачем?
— Может, на «Авито» продадим. С коробкой дороже.
Паша алименты не платил никогда. Сначала «работы нет», потом «зарплата серая», потом «уехал в командировку», потом просто перестал отвечать приставам. Лена устала бегать за этими копейками и плюнула. Подняла Тёмку сама.
Зайца этого, кстати, Тёмка до сих пор иногда таскает на дачу. Уши потрёпанные, один глаз пришит чёрной ниткой.
Лена вернулась к столу. Тамара Витальевна сидела с тем же выражением — ждала ответа.
— Тамара Витальевна, я вам ничего не дам.
Та моргнула.
— Что?
— Не потому, что у меня нет. У меня есть. Я не дам именно вам.
— Лена, я понимаю, ты обижена…
— Я не обижена. Я помню. Помню, как вы пытались забрать у моего сына зайца. Помню, как сказали про «нищую невестку». Каждое слово, Тамара Витальевна.
— Я была другой тогда!
— Вы были такой же. Просто тогда у вас была сила, а сейчас нет.
Тамара Витальевна сжала губы. И тут в ней что-то щёлкнуло — Лена увидела это движение глаз, знакомое до боли. Сейчас будет переход на старый тон.
— Лена, ты же не зверь. Виктор лежит. Он к тебе хорошо относился, не отрицай.
И вот тут Лену пробрало. Виктор Палыч — да. Сидел молча, когда жена унижала невестку, — но на свадьбе подарил белые розы. Один присылал Тёмке открытку первые два года, пока Тамара не запретила. Один приехал на похороны Лениной мамы — тайно, без жены, постоял у могилы, обнял Лену за плечи и ушёл.
— Хорошо. Виктору Палычу — дам. Подождите.
Она зашла в дом, открыла сейф (мамин ещё, из-под секретера), отсчитала тридцать тысяч. Положила в обычный белый конверт. Вернулась.
— Это Виктору. На лекарства. Передадите ровно ему. Если узнаю, что потратили на себя, — больше ничего и никогда.
Тамара Витальевна взяла конверт. И вот тут случилось то, что Лена будет помнить ещё лет двадцать. Свекровь — бывшая свекровь — открыла конверт, пересчитала купюры пальцами, как кассир, и быстро убрала в сумку. Не в кошелёк — глубоко, в боковой карман, на молнию. Молнию задёрнула.
И сразу выпрямилась. И сразу другим голосом:
— Так, Лена. Этого мало. Виктору лекарств тысяч на двадцать в месяц, минимум. Будешь переводить мне на карту каждое первое число. Я тебе номер сейчас продиктую, записывай.
— Что?
— И ещё. Тёмке девять, пора знакомиться с отцом. Паша не в форме, но это всё-таки кровь. Будешь привозить его ко мне раз в две недели. По субботам. И прибираться у нас заодно — мне после работы тяжело, а уборщицу не на что нанимать. Сама же понимаешь, родная кровь.
Лена слушала и не верила. Тридцать секунд. Тридцать секунд между «спасибо» и «убирай у меня квартиру». Конверт даже остыть не успел.
— Тамара Витальевна.
— Что?
— Отдайте конверт.
— Что?
— Отдайте обратно. Я передумала.
— Ты с ума сошла? Ты же сказала — Виктору!
— Виктору и передам. Сама. Завтра поеду на Профсоюзную и отдам ему лично в руки. Адрес у меня есть, Светка скинет.
Тамара Витальевна вцепилась в сумку обеими руками.
— Не отдам. Это уже мои деньги.
— Ваши? Я их вам не давала. Я давала Виктору Палычу через вас. Поручение вы только что нарушили — потребовали с меня дополнительно. Значит, договор не состоялся.
— Какой ещё договор?! Ты бухгалтер, что ли?!
— Главный бухгалтер. Семь лет уже. Отдавайте.
Лена протянула руку. Тамара Витальевна смотрела на неё, и Лена видела, как у той в голове крутятся варианты — закричать, расплакаться, надавить, пригрозить. Все варианты были старые. Все Лена знала наизусть. Ни один больше не работал.
Свекровь медленно достала конверт. Положила на стол.
— Ты пожалеешь.
— Уже не пожалею. Идите.
— Лена…
— До свидания, Тамара Витальевна. Машина у вас, кажется, у калитки.
Тамара Витальевна встала. Хотела что-то сказать ещё, но Лена уже открыла дверь веранды настежь. Свекровь прошла мимо, спустилась по трём ступенькам, обернулась:
— Ты как была серой мышью, так и осталась.
— Хорошо.
Лена закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла, на щеколду. Услышала, как заводится «Шкода», как машина уезжает по гравийной дорожке.
Она взяла конверт со стола. Подумала секунду. Потом сходила в дом, переоделась, забрала Тёмку у соседей.
— Поехали в Москву. Дело есть.
— Какое?
— Деду одному завезти кое-что. Хорошему деду. Ты его не помнишь, но он тебе однажды зайца спас.
— Какого зайца?
— Серого. Который в шкафу у тебя живёт.
Тёмка пожал плечами, забрался на заднее сиденье, открыл планшет. Лена завела машину — белый «Хёндай Солярис», три года в эксплуатации, всё ещё в кредите.
На Профсоюзной нашла подъезд по адресу, который скинула Светка. Поднялась на пятый этаж одна, Тёмку оставила в машине. Позвонила. Открыл сам Виктор Палыч — худой, на палке, с перекошенной после инсульта левой стороной лица. Узнал её сразу.
— Лена…
— Здравствуйте, Виктор Палыч. Это вам. На лекарства. Не отдавайте Тамаре, спрячьте.
Она вложила конверт ему в правую руку, сжала его пальцы вокруг бумаги. Он медленно кивнул.
— Спасибо.
— Не за что. Берегите себя.
Лена развернулась и пошла вниз по лестнице. На третьем этаже остановилась, прислонилась плечом к стене и постояла так секунд десять. Потом пошла дальше.
Тёмка в машине доедал мороженое.
— Ма, мы домой?
— На дачу. Клубнику будем собирать.
Она завела машину и поехала.