Лопата звякнула о камень так, что отдало в плечо. Марина выпрямилась, разогнула спину — и услышала смех с террасы.
— Да пусть копает, Зин, нам банки-то на халяву нужны. Она ж всё равно нищая, на эти свои интернетные копейки только зубы полоскать.
Голос свекрови. И следом — гогот деверя.
Марина стояла в борозде, и земля на сапогах вдруг показалась чугунной. Терраса была за яблонями, метрах в двадцати, родня думала — не слышно. А ветер с озера дул как раз в её сторону, прямо в ухо, как будто специально подставили.
— Лен, ну ты вообще даёшь. Она же реально пашет, в шесть утра уже на грядках.
Голос Светы, жены деверя. С ленцой, с улыбкой в голосе.
— А что ей ещё делать? Заказчиков своих обслужила и пошла лук дёргать. Папа правильно сказал — ты же любишь землю, Маришенька.
И снова смех. Дружный, тёплый, семейный.
Марина медленно положила лопату на край грядки. Аккуратно, как будто боялась её разбудить. Посмотрела на свои руки — ногти короткие, по краям земля въелась так, что хоть в баню её носи, не отмоешь. Пальцы крестьянки, а не дизайнера сайтов.
Свёкор Геннадий Палыч появился из-за угла дома, в своей вечной соломенной шляпе.
— Маришуль, ты огурчики-то к обеду засолишь? Малосольных охота. И смородину чёрную надо снять, осыпется же.
— Засолю, — сказала Марина. — Геннадий Палыч, а можно я в город сегодня съезжу? Дела по работе.
— Какой город, дочка. Володя в выходные приедет, велел двести банок к августу. Малое — сто, остальное — крупное. Не успеешь же.
Дача стояла под Новосибирском, в Бердске, у самой воды. Когда Марина четыре года назад вышла за Володю, свёкор хлопал её по плечу и говорил: «Наша порода, деревенская, городские-то цветочки разве могут так — с земли». Марина и правда умела. Бабушка в Алтайском крае научила всему — и рассаде, и закаткам, и как кабачок отличить от подкабачка.
Володя радовался. Володя вообще много чему радовался — пока не уехал в Москву на свой вахтовый метод и не стал появляться раз в два месяца. И каждый раз обязательно с пакетом для родни — банка кабачковой икры матери, ящик огурцов брату, варенье в подарок начальнику.
— Мариш, ты ж не против? Свои же люди.
Она не была против. Сначала.
А потом как-то посчитала: за прошлое лето она закатала сто шестьдесят банок. Из них Володе с собой в Москву ушло двенадцать. Себе она оставила восемь. Остальное — деверь Вадик с женой Светой, золовка Лена с двумя детьми, свекровь Зинаида Андреевна, тётка свёкра, какие-то Володины двоюродные. Очередь у багажника, как в советское время за колбасой.
В этом году свёкор сказал — двести.
— Маришка у нас железная, она потянет. Правда, Маришуль?
Марина зашла в дом. На кухне Зинаида Андреевна намазывала бутерброд с икрой — той самой, кабачковой, которую Марина закатала в июне.
— А, иди, иди, садись чай попей. Намахалась небось.
— Зинаида Андреевна, я слышала, о чём вы на террасе говорили.
Свекровь замерла с ножом. Икра шлёпнулась обратно в банку.
— Чего ты слышала? Чего ты могла слышать, дочка, ты ж за яблонями была.
— Что я нищая. Что мне всё равно делать нечего. Что я люблю копать.
Зинаида Андреевна расправила плечи. И стала вдвое больше.
— Ну а что, неправда? У тебя зарплата какая? Семьдесят? Восемьдесят? У Вадика — двести пятьдесят, у Лены муж в «Газпроме», ты их с собой не равняй. И что обидного — землю любишь. Любишь же? Любишь. Папа правду говорит.
— Я её не люблю. Я просто умею.
— А разница где?
На террасу вышла Света. В сарафане, с бокалом морса — морс был из её, Марининой, чёрной смородины, она это видела по цвету.
— Девочки, чего вы тут? Мариш, не обижайся, мы по-доброму. Ну правда же, кто из нас будет в шесть утра вставать? Я не могу, Лена не может, у Зинаиды Андреевны давление. А ты молодая, тебе в радость.
— Мне сорок один, Свет.
— Ну вот видишь, ещё молодая.
Марина села. Чайник на плите засвистел, она его не заметила, как и Зинаида Андреевна. Свистел и свистел, пока свёкор не зашёл и не выключил.
— Бабоньки, чего расселись. Маришуль, огурцы.
— Геннадий Палыч, — сказала Марина. — А сколько стоит банка солёных огурцов в магазине? В хорошем, не в «Пятёрочке»?
Свёкор посмотрел на неё, как на больную.
— Да рублей сто. Сто пятьдесят. А чего тебе?
— А в «Добрянке»? В эко-лавке на Красном проспекте?
— А я почём знаю, я туда не хожу.
— А я знаю. Семьсот восемьдесят. Малосольные — девятьсот сорок. Варенье из чёрной смородины — тысяча двести за банку четыреста граммов. Аджика домашняя — восемьсот.
Зинаида Андреевна засмеялась.
— Мариш, ты чего, считать сюда пришла? Тебя никто не заставляет в эко-лавку нести, ты ж не торгуешь.
— Я не торгую. Я отдаю.
— Ну так и не считай тогда.
Вечером Марина сидела на втором этаже, в комнате, которую свекровь упрямо называла «вашей с Володей», хотя Володя в ней спал от силы десять дней в году. Открыла ноутбук. Калькулятор.
Двести банок. Это, грубо, шестьдесят литров солений, сорок литров варенья, тридцать банок аджики, двадцать банок лечо, остальное — компоты, маринады, икра.
Она прошлась по сайту «Добрянки», по «ВкусВиллу» — у них в Новосибирске тоже есть. Записывала. Считала. Получилось двести двадцать тысяч. Двести двадцать.
Половина её годового дохода с фриланса. Половина.
Марина закрыла ноутбук и пошла в душ. В душе текла еле тёплая вода — на даче бойлер старый, она всё лето собиралась купить новый, но Геннадий Палыч говорил: «Зачем, у нас же есть». Под этой еле тёплой водой Марина и заплакала — коротко, по-собачьи, минуты три, и всё.
Вытерлась. Подумала.
И спустилась вниз.
— Геннадий Палыч, мне нужен ваш трактор. У Михалыча.
— Зачем тебе трактор, дочка?
— Грядки перепахать. Под газон. Володя в выходные приедет, я хочу к его приезду красиво.
Свёкор задумался, пошевелил усами.
— Ну, под газон — это дело хорошее. Перед домом давно надо было. У Михалыча возьми, скажи, я разрешил.
— Не перед домом. Огород весь.
— Чего?
— Весь огород под газон. Двадцать соток.
Зинаида Андреевна с дивана повернула голову.
— Маришка, ты сдурела? А заготовки?
— А заготовки в магазине, Зинаида Андреевна. Семьсот восемьдесят рублей банка.
— Гена, она что несёт?
Свёкор молчал. Долго. Потом сказал:
— Иди спать, дочка. Утро вечера мудренее.
Михалыч приехал на следующий день к десяти. Михалыч — это сосед через два участка, у него «Беларус» девяносто второго года, синий, со ржавым крылом. Берёт за час полторы тысячи, плюс солярка.
— Маринка, ты точно? Тут же у вас плодородка, чернозём привозили, я помню, как Геннадий грузовиками гонял.
— Точно, Михалыч.
— А свёкор знает?
— Знает.
Михалыч посмотрел на неё внимательно. Михалыч был мужик битый, две жены, четверо детей, видал виды.
— Ну, твоё дело. Деньги вперёд.
— Карту примете?
— Перевод можно. Сбер.
Марина перевела восемь четыреста. И Михалыч полез в трактор.
Геннадий Палыч в это время был в Бердске — поехал к врачу на плановый, давление мерить. Зинаида Андреевна — у соседки Тамары, они смотрели сериал, старый сезон, по которому-то разу. На участке была только Марина и кошка Муся.
Трактор взревел. Пошёл первой бороздой — по томатам. Кусты ложились мягко, с хрустом, помидоры лопались под колёсами, сок брызгал на гусеницы. Марина стояла у крыльца и смотрела.
Потом — огурцы. Огурцы были на дугах, дуги хрустнули, плёнка порвалась в клочья.
Потом — кабачки, тыквы, патиссоны. Эти ложились молча, как танки.
Потом — клубника. Клубника далась труднее всего, корни цеплялись, Михалыч прошёл её три раза.
Потом — кусты смородины. Чёрная, красная, белая, крыжовник. Михалыч притормозил.
— Маринка, может, кусты-то оставим? Им же лет по пятнадцать.
— Перепашите, Михалыч.
— Ты ж жалеть будешь.
— Не буду.
Кусты пошли под нож. Корчевал отдельным захватом, вытаскивал с корнем, складывал в кучу у забора. Малина — тоже под корень. Яблони не тронули, на яблони у Михалыча не было ни силы, ни инструмента. Но всё, что под яблонями, — землянику, флоксы, бабушкины пионы, — всё легло.
К пяти часам двадцать соток были голой пашней. Чёрной, ровной, как поле под зябь. Михалыч высадил из кабины, выпил воды.
— Ну, газон сей, Маринка. Только семена сейчас не пойдут, июль, жара. По осени надо.
— Я знаю.
— Сто двадцать рублей за килограмм семя газонной. Тебе соток на двадцать — восемь-девять кило надо.
— Я не буду сеять, Михалыч.
Михалыч посмотрел на неё ещё раз. Потом сел в трактор и уехал.
Зинаида Андреевна вернулась первой. Дошла до калитки, увидела. Постояла. Открыла рот, закрыла. Открыла снова.
— Маринка.
— Да, Зинаида Андреевна.
— Это что.
— Это газон будет.
— Где томаты.
— Под газоном.
— Где смородина.
— Там же.
Свекровь села на скамейку у калитки. Сидела минут десять, молча. Потом достала телефон.
— Гена. Гена, приезжай. Гена, тут такое… Нет, не пожар. Хуже. Приезжай.
Геннадий Палыч приехал через сорок минут. Шёл от калитки до крыльца медленно, как через минное поле. Шляпу держал в руке.
— Марина.
— Геннадий Палыч.
— Это ты.
— Я.
— Зачем.
Марина к этому моменту уже собрала чемодан. Чемодан стоял на крыльце — синий, с колёсиками, ещё мамин, из девяностых. В нём — ноутбук, документы, четыре платья, кроссовки, зарядки, косметичка. Больше у неё на этой даче ничего и не было.
— Я уезжаю в город, Геннадий Палыч. Сняла квартиру на Гоголя. Володе позвоню вечером.
— Маришуль, ты же землю любишь.
— Нет.
— Как — нет.
— Так — нет. Я умею. А люблю — другое.
Свёкор сел на ступеньку рядом с чемоданом. Шляпу положил на колени.
— Двести банок ведь обещала.
— Я не обещала. Это вы решили.
— А Володя?
— Володе позвоню.
Зинаида Андреевна стояла у яблони и тихо подвывала — не плакала, а именно подвывала.
— Ма-ри-шенька, ну ты ж нам как родная…
— Зинаида Андреевна, утром вы говорили, что я нищая.
— Я ж по-доброму!
— И я по-доброму.
Такси «Максим» приехало в шесть вечера. Водитель Руслан помог затащить чемодан в багажник, спросил:
— На вокзал?
— На Гоголя, восемьдесят шесть.
— Семьсот сорок.
— Хорошо.
Когда машина выехала за ворота, Марина посмотрела назад только один раз. Свёкор всё ещё сидел на ступеньке. Свекровь стояла у яблони. Чёрное поле за их спинами лежало ровно, как асфальт.
Квартиру на Гоголя Марина нашла на «Авито» ещё в мае. Однушка, пятый этаж, тридцать пять метров, тридцать две тысячи в месяц плюс коммуналка. Хозяйка, тётя Валя, попросила залог и месяц вперёд — шестьдесят четыре тысячи. У Марины было сто восемьдесят на счету, накопила за зиму. Хватит до зимы спокойно, а там посмотрим.
Володя позвонил в десять вечера. Орал так, что Марина отвела телефон от уха.
— Ты с ума сошла?! Ты понимаешь, что ты наделала?! Это батина земля! Бати!
— Я знаю.
— Двадцать соток! Перепахала! Без него!
— С его разрешения. Он сказал — под газон можно.
— Под газон — это не весь огород!
— А я весь.
— Мариш, ты что, белены объелась?! Я в субботу приеду, мы всё восстановим. Купим рассаду, посадим…
— Володь. Я в городе.
— В каком городе.
— В Новосибирске. На Гоголя. Я сняла квартиру.
Молчание. Долгое.
— Мариш. Ты от меня уходишь?
— Я с дачи уехала. Дальше посмотрим.
— Это одно и то же.
— Нет. Это разные вещи.
— Мариш…
— Володь, я устала. Спокойной ночи.
И положила трубку. И выключила телефон. И легла на чужой диван, под чужим пледом, в чужой квартире, где пахло чужими духами и кошачьим кормом, хотя кошки не было. И уснула за минуту.
В городе Марина прижилась быстро. Заказчиков было трое постоянных — сайт для стоматологии, лендинги для онлайн-школы, баннеры для строительной компании. Платили в среднем семьдесят пять — восемьдесят в месяц. На жизнь и аренду хватало, ещё и откладывалось.
Володя приехал в Новосибирск через две недели. Сидели в кафе на Ленина, он пил американо, она — какао.
— Бать инсульт чуть не схватил. Лежит, давление двести.
— Сочувствую.
— Мама в церковь ходит, свечки ставит.
— За кого?
— За примирение.
— Передавай привет.
— Мариш, ну хватит. Я понял, я всё понял. Ты устала, тебя обидели, прости их. Они старые, что с них взять.
— Володь, а ты их когда последний раз сам видел? Ну, кроме фотографий?
— В мае. На майские.
— А до этого?
— На Новый год.
— А я с ними жила. Безвылазно. Четыре года. И каждое лето — двести банок.
— Не двести, ты преувеличиваешь.
— В этом году было бы двести. В прошлом — сто шестьдесят. В позапрошлом — сто сорок. Я считала.
Володя посмотрел в чашку.
— Мариш. Ну вернись. Хоть к зиме. Поговорим.
— К зиме посмотрим, Володь.
— Ты меня ещё любишь?
— Я не знаю.
Это было честно. Володя кивнул. Расплатился. Ушёл.
В августе на дачу к Геннадию Палычу приехала вся родня. Деверь Вадик со Светой, золовка Лена с мужем и двумя детьми, ещё тётка с двоюродным. На двух машинах, с ящиками, с пакетами, с расчётом — увезти заготовки.
Марине звонила соседка Тамара. Та самая, что сериалы смотрела. Тамара была баба добрая и в Марине души не чаяла — Марина ей весной рассаду помидоров носила.
— Маришенька, ты прости, что без спросу. Они приехали, увидели, и Лена в крик: «Где банки?!» А Зинаида ей: «Нет банок, Леночка». А Лена: «Как нет?! Мать, ты издеваешься?!» А свёкор молчит. И вот так весь день.
— Ясно, тёть Тома.
— А Светка-то, жена Вадика, помчалась в «Магнит» в Бердск, накупила там закаток. Восемнадцать банок взяла, я считала, когда они выгружали. А вечером Вадик с поноса не вылазит. И Лена тоже. Уксусом каким-то отравились.
— Передайте им, тёть Тома, что я не злорадствую.
— Маришенька, да они сами всё поняли. Зинаида сегодня плакала на лавочке, я её водой отпаивала.
— Тёть Том, я положу трубку.
— Положи, доча, положи.
В сентябре позвонил свёкор. Сам, без посредников.
— Маришуль.
— Геннадий Палыч.
— Я тут это… Газон я не посадил. Поле стоит.
— Угу.
— Думаю, может, по весне грядки нарежу. Под картошку хоть. Соток пять.
— Дело ваше.
— Маришуль, а ты приехать… не хочешь?
— Нет, Геннадий Палыч.
— Зинаида сидит, плачет.
— Я не приеду.
— А Володя как?
— А Володя пусть сам.
— Маришуль. А баночку малосольных… не закатаешь? Старику? Под картошечку.
Марина молчала секунд десять.
— Геннадий Палыч. Купите в «Добрянке». Семьсот восемьдесят рублей.
— Дорого, дочка.
— Дорого.
И положила трубку.
Поздно вечером она зашла на «Авито», открыла объявление о своей квартире на Гоголя. Тётя Валя писала, что в декабре поднимет аренду до тридцати пяти. Марина прикинула — пора искать другую, подальше от центра, где-нибудь в Кировском, тысяч за двадцать пять.
Открыла поисковик. Набрала: «однокомнатная Кировский район Новосибирск». Полистала. Сохранила три варианта. Написала первому хозяину.
Поставила чайник. Достала из холодильника сыр, нарезала. Села за стол.
Телефон лежал экраном вниз. Марина его не переворачивала.