Чужая куртка висела на крючке у входа. Болоньевая, мужская, с оторванной петлёй, пахла табаком и чем‑то кислым. Вера сняла её двумя пальцами и положила на табурет. В коридоре стояли резиновые сапоги сорок пятого размера. Не Лёшины. Лёша носил сорок второй.
Она приехала на дачу в среду, в свой выходной, привезти брату продукты и новые таблетки. Этот дом она строила пять лет — для него, для Лёши, после того как его выписали и стало ясно, что в городе среди людей ему тяжело. Тихо, сосны, своя комната, грядки, которые он мог поливать. Безопасно.
Из кухни доносились голоса. Один — Лёшин, тихий, виноватый. Второй — громкий, мужской, хозяйский.
— Веруня! — закричал этот второй, едва она вошла. — Сеструха, ну наконец‑то! А мы тебя ждём!
За столом сидел дядя Толя. Мамин брат, которого она не видела двенадцать лет. Который не пришёл ни на мамины похороны, ни на Лёшину выписку. В растянутой майке, разложив локти по клеёнке, он ел её борщ из её кастрюли.
— Здравствуйте, — сказала Вера.
Рядом с ним сидела женщина — крашеная, с золотым зубом, в Лёшином махровом халате.
— Это Зинаида, — представил дядя Толя. — Будем тут жить. По‑семейному.
Лёша стоял у плиты, прижавшись к ней спиной. Смотрел на сестру и не говорил ничего. Руки спрятал за спину, как в детстве, когда разбивал чашку.
— Лёш, — сказала Вера ровно. — Ты их впустил?
— Он мне дядя, — прошептал Лёша. — Он сказал… родная кровь. Я не смог.
Конечно, не смог. Лёша вообще не умел говорить «нет» — за это его и били всю жизнь, пока она не построила ему стены, за которыми никто не бьёт.
— Чего ты на пацана давишь? — дядя Толя отодвинул тарелку. — Он добрый, не то что ты. Я ему дядька, имею право. Мать ваша, царствие небесное, мне сестра была. Значит, и домишко этот — он по крови наш, общий.
— Этот дом мой, — сказала Вера.
— На бумажке — может, и твой, — он усмехнулся, показал серый зуб. — А по совести — родовое гнездо. Где мне ещё жить? Я больной весь, спина, ноги. Зина вон тоже еле ходит.
Зина при этих словах легко встала, налила себе компоту и снова села.
— Я тут всю жизнь могла бы прожить, кабы не обстоятельства, — сказал дядя Толя и промокнул глаз сухим пальцем. — Меня жизнь помотала. А вы тут как сыр в масле. Стыдно, Вера. Родню на порог не пускаешь.
Вера поставила сумку с таблетками на подоконник. Достала телефон, открыла приложение банка, развернула экраном к нему. Ход, который должен был всё решить.
— Вот выписка. Дом я строила пять лет. Фундамент — двести тридцать тысяч, осень девятнадцатого. Сруб — миллион сто. Крыша, окна, скважина. Всё с моей карты, все чеки в банке. Вы тут ни рубля не вложили.
Она ждала, что цифры собьют с него спесь. Так всегда бывало — цифры отрезвляют.
Дядя Толя посмотрел на экран. И засмеялся.
— Деньги! Вечно вы со своими деньгами. А душа? А кровь? Бумажки твои я в гробу видал. Я тебе родной дядя, а ты мне телефон в лицо тычешь.
— Дядь Толь, а правда, чего она, — подала голос Зина. — Тут котёл бы надо новый. И в баньке полок прогнил. Раз семья — пусть поменяет. Ей не сложно, она вон богатая.
Вот это было новое. Гостья ещё в дверях, а уже составляет смету ремонта за её счёт.
— Котёл, — повторила Вера.
— Ну а что, — Зина пожала плечами. — Жить‑то будем. По‑человечески хочется.
Выписка не сработала. Это Вера поняла ясно — для них бумага была пустым звуком, а цифры только злили. Она убрала телефон. Значит, разговаривать с ними бессмысленно. Нужно другое.
— Уезжайте, — сказала она. — Сегодня. Я отвезу вас на станцию.
— Никуда я не поеду, — дядя Толя откинулся на стуле, скрестил руки. — Понятно тебе? Лёшка меня пустил, он тут тоже хозяин, он не гонит. Хочешь — гони силой. Тащи. Давай, потащишь меня? Хлипкая ты тащить‑то.
Он был уверен в себе абсолютно. Он знал то, что знают все паразиты: приличный человек не станет драться, скандалить, звать полицию из‑за родни. Стыдно.
Вера вышла на крыльцо. Достала телефон.
Лёша выскользнул за ней.
— Вер, не надо полицию, — зашептал он. — Он же дядя. Он буянить будет, его заберут, а потом скажут, что я… что у меня… В карточку запишут.
— Не полицию, — сказала Вера.
Она позвонила Грише. Гриша клал ей дорожку к бане прошлым летом, бригадир, два метра ростом, руки как лопаты. Жил в соседнем СНТ.
— Гриш, привет. Подъедешь? Тут гости загостились, выпроводить надо. Ничего такого, просто чтоб рядом постоял. Минут через двадцать? Спасибо.
Двадцать минут она ждала на крыльце. Не заходила. Дядя Толя пару раз выглядывал в окно, корчил рожи, что‑то кричал про совесть и про мать. Вера молчала.
Гриша приехал на пятнадцатой минуте. Молча вышел из машины, молча встал у крыльца, сложил руки на груди. Ничего не сказал. Просто был — большой, спокойный, реальный.
Дядя Толя вышел на порог с очередной речью наготове. Увидел Гришу. Речь застряла.
— Это… кто? — спросил он уже тише.
— Это Гриша, — сказала Вера. — Он поможет вынести вещи. Если вы сами не вынесете.
— Да я… да мы и так… — дядя Толя заоглядывался. — Зин! Зин, собирайся, чего расселась! Поехали отсюда! Тут люди ненормальные, родню не уважают!
Зина собралась за три минуты. Куртку болоньевую дядя Толя схватил с табурета, сапоги сунул под мышку. Гонору как не было — суетился, бормотал, прятал глаза. Гриша молча открыл багажник.
— Я в полицию заявлю! — крикнул дядя Толя уже из машины. — На вас! Незаконно выселяете!
— Заявляйте, — сказала Вера. — Адрес назвать?
До станции ехали молча. Гриша вёл, Вера смотрела в окно. На перроне дядя Толя ещё раз обернулся, открыл было рот — и не сказал ничего. Электричка увезла их в сторону города.
Вечером Вера вызвала мастера. К замку добавили второй, врезной, с другим ключом. Старый ключ остался у Лёши, новый она забрала себе. На калитку повесила цепь.
— Вер, ты сердишься? — спросил Лёша за ужином. — Что я их пустил?
Она налила ему чаю. Подвинула тарелку с сырниками — теми, что он любит, с изюмом.
— Не сержусь, — сказала Вера. — Ты не виноват, что он умеет давить. Просто запомни: если кто‑то говорит «родная кровь» и сразу просит ключи — это не родная кровь. Это вор. Звони мне. Сразу. Дай руку.
Лёша протянул руку. Она сжала её, как сжимала в детстве, когда вела его через дорогу.
Тему больше не поднимали.
Дядю Толю Вера видела ещё раз — через три недели, случайно, у вокзала; а соседка по СНТ рассказала, что он обходит дальнюю родню по очереди, везде с Зиной, везде ненадолго. У кого‑то поживёт неделю, у кого‑то две, пока не выгонят. В одном месте, говорят, чуть не прописался к глухой тётке, да племянники успели.
Зина, по тем же слухам, от него к лету ушла — нашла вдовца с трёхкомнатной.
Лёша осенью посадил под окном две яблони. Поливал сам, из лейки. Звонил сестре каждый вечер, докладывал, на сколько сантиметров подросли.
А Вера через месяц точно так же открыла приложение банка, развернула экран к новому подрядчику, который хотел содрать втридорога за септик, и так же ровно зачитала ему цены конкурентов. Сработало мгновенно.
Она достала из ящика новый ключ от дачи, проверила, как ходит в замке, и повесила на гвоздь в городской квартире — повыше, чтобы не потерялся.