Олька стояла в коридоре в одном тапке — второй куда‑то запнула, пока бежала на звонок. В одной руке телефон с открытой перепиской с курьером, в другой — ключи от машины, которые она зачем‑то схватила, услышав трель домофона. На пороге — свекровь Тамара Петровна с тортом в коробке из «Магнита», за её спиной свёкр, а сбоку — золовка Светка с мужем Серёгой и двумя пацанами лет восьми и десяти. У старшего в руках — пакет с надувным кругом «фламинго». У младшего — пластиковый меч.
— Ну? Чего застыла‑то? Принимай родню! С днём рождения, Олюшка!
Олька открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Тамара Петровна, а вы… а мы…
— А мы сюрприз сделали! Тридцать пять — это ж дата! Не каждый год бывает. Ты думала — мы тебя забудем? Чего ты в халате‑то стоишь, как не родная? Зови в дом, жара же!
На улице действительно было под тридцать. Июль, суббота, полвторого. Светка уже скинула свои белые кроссовки и пихала их к Олькиным босоножкам. Пацаны проскочили мимо тётки, как будто их сто лет тут не было, и сразу рванули в зал — к телевизору. Старший плюхнулся на диван прямо с надувным кругом, младший начал рубить мечом подушку.
— Кирюх, Лёшка, аккуратнее! — крикнула Светка в их сторону, не двигаясь.
Серёга молча тащил два пакета — судя по форме, контейнеры из «Пятёрочки», что‑то на разогрев. Свёкр Николай Иванович держал три розы в целлофане и улыбался виновато, как обычно. Розы были подвявшие — видно, ехали в машине без воды.
— Я Паше звонила утром, не дозвонилась, — сказала Тамара Петровна и прошла мимо Ольки в коридор. — Ну я подумала — а что время терять? Сели в машину да поехали. По жаре, между прочим, два часа тащились. Серёжа за рулём весь измотался, кондиционер у них слабый.
Серёга кивнул с видом человека, который страдал за идею.
Олька попятилась к стене. В голове было пусто, как в их холодильнике. Она знала, что там лежит: початая пачка творога, половинка лимона, банка маринованных огурцов, которую свекровь же в прошлый раз и привезла, и контейнер с замороженной малиной. Всё. Потому что вечером — «Веранда» на набережной, столик на двоих к восьми, она сама бронировала ещё в среду. Лёгкий ужин, белое вино, потом гулять по парку. Никого больше. Так и было задумано — тихо, вдвоём, без никого. Тридцать пять она хотела встретить именно так.
— Паш! — крикнула она в сторону комнаты. — Паш, иди сюда!
Муж вышел в шортах и футболке с надписью «Я не толстый, я объёмный». Увидел толпу — и завис ровно так же, как Олька минуту назад.
— Мам? Пап? А вы… как?
— На машине, сынок. Как ещё.
— Я в смысле — почему не предупредили?
— А ты телефон не берёшь, — отрезала Тамара Петровна. — Я с восьми утра набираю.
Паша достал телефон, посмотрел.
— Мам, у тебя один звонок в девять двенадцать. Один.
— И что? Я что, сто раз должна названивать? Я мать твоя или попрошайка?
Светка фыркнула из коридора:
— Ой, Олька, ты прям как из бани вышла. Не ждала, что ли?
— Свет, я в свой день рождения в халате хожу. Имею право.
— Ну ходи. Только мы тут ещё постоим, ладно?
В зал зашли все шестеро. Олька шла последняя. Пацаны уже орали — старший отобрал у младшего меч, младший пинался. Серёга сел в Пашино кресло, вытянул ноги, выдохнул так, будто полдня вагоны разгружал.
— Так, — Тамара Петровна хлопнула в ладоши. — Олюшка, накрывай быстро, гости с дороги голодные! Светочка, помогай невестке, чего сидишь.
Светка не шелохнулась. Сидела, листала телефон.
— Я гостья. Я с дороги.
— Тамара Петровна, — Олька набрала воздуха, — у меня нечем накрывать.
— В смысле?
— В прямом. Я в магазин не ходила. Мы с Пашей вечером в ресторан собирались.
В комнате стало тихо. Только из телевизора голос вёл что‑то про распродажу матрасов.
— Куда‑куда?
— В ресторан. У меня день рождения.
Тамара Петровна посмотрела на сына так, будто он только что признался, что продал почку.
— Паша. Ты повёл жену в ресторан. На её день рождения. Когда у тебя мать живая и сестра с детьми в трёхстах километрах.
— Мам…
— Молчи. Я тебя спрашиваю — мать у тебя есть?
— Есть.
— А отец?
— Тоже есть.
— А племянники, между прочим, по тётке скучают. Кирюшка вчера говорит: «Бабуль, а когда мы к тёте Оле поедем?»
Кирилл оторвался от телевизора:
— Я не говорил.
— Кирилл!
— Чего, бабуль, я правда не говорил. Это ты сказала, что поедем.
— Сядь и помолчи.
Кирилл пожал плечами и сел. Лёшка хихикнул и получил от старшего локтем в бок.
Олька пошла на кухню. Не от вежливости — от того, что не могла больше смотреть на свекровь. Открыла холодильник. Постояла. Закрыла. Открыла шкаф — нашла пачку макарон, банку тушёнки и пакет с гречкой. Восемь человек. На восемь человек. В тридцатиградусную жару.
В кухню зашла Светка. Села на табуретку, закинула ногу на ногу.
— Слушай, ты бы хоть кофе предложила. Я с утра ничего не пила.
— Свет, у меня только в зёрнах. Молотый кончился.
— Так смели.
— У меня кофемолки нет.
Светка посмотрела на неё долгим взглядом.
— Олька, ты вообще как живёшь? Без молотого кофе. Без еды в холодильнике. Брат за тобой как за маленькой ходит.
— Свет, не лезь.
— Я не лезу. Я констатирую.
— Тогда констатируй у себя дома.
— У меня дома, между прочим, к дню рождения мужа на двенадцать человек стол накрывала. Сама. Без помощи.
— Поздравляю.
— Не за что.
Светка хмыкнула и вышла. Через секунду на кухню зашёл Паша. Закрыл за собой дверь.
— Оль.
— Что — Оль?
— Ну давай чего‑нибудь придумаем. Они два часа ехали.
— Паш. Ты слышишь себя? Это они два часа ехали — без звонка, без согласования. И теперь я должна придумывать. Я. В свой день рождения.
— Ну а что делать‑то?
— Развернуть.
— Оль, ты серьёзно?
— А ты серьёзно? Это я с ума сошла, получается? Мне сегодня тридцать пять. Я этот вечер планировала с мая. Столик с мая, Паш. Я тебе показывала.
Паша молчал.
Из зала донеслось:
— Бабуль, я пить хочу!
— Олюшка, налей деткам сока!
Олька открыла холодильник, достала пакет яблочного, который купила себе на завтрак. Налила два стакана. Понесла. Старший взял, глотнул и скривился:
— Фу, тёплый.
— Нормальный, — сказала Олька. — Холодильник работает.
— Тёплый!
— Деточка, — Тамара Петровна забрала стакан, — ты лёд хочешь? Олюшка, лёд есть?
— Нет.
— Ну как — нет? Жара такая.
— Так. Нет. У меня формочки для льда не было никогда.
— Господи, Паша, — свекровь посмотрела на сына, — ты в каких условиях живёшь. У жены льда в морозилке нет. В июле. А если сердце прихватит? А если давление?
— Мам, лёд тут при чём?
Свёкр Николай Иванович всё это время молча сидел в углу с тремя розами на коленях. Целлофан зашуршал, когда он переложил их с одной стороны на другую. Розы были не его выбор — это Олька поняла сразу. Николай Иванович в магазине цветов всегда брал хризантемы, потому что «они дольше стоят». Розы — это Тамара Петровна.
Он встал, обстукал брюки, подошёл к Ольке и протянул цветы.
— С днём рождения, Оленька. Здоровья тебе.
— Спасибо, Николай Иванович.
— Ты не обижайся на Тому. Она от души.
— Я не обижаюсь.
Это было враньё.
Серёга встал, потянулся и заявил:
— Так. Раз тут пусто — я в магазин. Списочек диктуйте.
Тамара Петровна оживилась:
— Так, Серёженька, бери ручку. Курицу — кило два, на сковородке потушим. Картошки сетку, у Ольки наверняка нет. Сметаны баночку, лучше большую. Огурчиков, помидорчиков, зелени пучок. Майонеза… какой ты любишь, Оль, провансаль или оливковый?
— Никакой.
— Оливковый возьми, Серёжа, он полезнее. Хлеба батон и чёрный. Конфеток деткам. Арбуз, жара же. Воды минералки — с газом и без. И этого… как его… квасу разливного. Николаю Ивановичу.
Серёга кивнул и посмотрел на Ольку:
— Карта твоя или Пашкина?
— Что — карта моя?
— Ну, оплачивать чем.
Олька медленно повернулась к Тамаре Петровне.
— Простите, я не поняла. Вы хотите, чтобы я ещё и продукты на восьмерых оплатила? В свой день рождения?
— А что такого? Сын твой? Сын. Мать его кто? Я. Так что — родне жалко?
— Тамара Петровна, у меня сегодня…
— Ой, опять начала. День рождения — это не повод родню гонять. Это повод собраться. Я тоже когда‑то тридцать пять отмечала — у меня двадцать человек сидело. И я была рада. А ты — кислая, как лимон.
— Я была рада тому ужину, который сама себе запланировала.
— Ой, какие мы стали. Запланировала она.
— Тамара Петровна, у меня вопрос. Вас сегодня поздравил Николай Иванович?
— А меня‑то с чем?
— С тем, что у вашей невестки день рождения. Вы ж сами говорите — родня. Раз родня — значит, и вы при чём.
— Не паясничай.
— Я не паясничаю. Я констатирую. У вас, оказывается, праздник всё время, когда удобно вам. А когда у меня — это не повод.
В комнате опять стало тихо.
Светка медленно повернула голову.
— Ты сейчас что сказала, Оль?
— Я сказала, что у меня сегодня день рождения. И я хочу провести его вдвоём с мужем. Так, как я планировала. Без обид, но — без вас.
— Ты совсем уже?
— Свет, не кричи при детях.
— Я кричу? Я? Это ты совсем уже, дорогая моя. Это мама. Это наша мама. И ты ей сейчас в лицо…
— А ты, Свет, чья мама? Своим пацанам. И как‑то я не вижу, чтобы ты их в свой выходной куда‑то на восемь человек кормить везла без звонка.
— Не лезь к моим детям!
— Я не лезу. Они тут орут второй час, у меня сосед снизу сейчас милицию вызовет.
— У нас полиция теперь, отстала от жизни.
— Тем более. Их жалко.
Старший пацан оторвался от телевизора:
— Меня Кирилл зовут!
— А я Лёша! — добавил младший и помахал мечом.
— Очень приятно, Кирилл. Очень приятно, Лёша. Я тётя Оля. И я хочу, чтобы вы все поехали домой.
Тамара Петровна встала. Медленно. Как в кино.
— Паша. Ты слышишь, что она говорит?
— Слышу, мам.
— И?
— И она права.
Свекровь села обратно. Резко. Диван крякнул.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что Оля права. Вы приехали без предупреждения. Шесть человек. На её день рождения. Когда у нас, между прочим, забронирован столик с мая.
— Какой столик! Какой столик, Паша! Я тебя в этом возрасте пелёнки стирала! У меня машинки не было, я руками…
— Мам.
— Что — мам?!
— Машинка у тебя была. Ты сама рассказывала, тебе её на свадьбу подарили. «Вятка». Ты на ней Светкины пелёнки стирала, а мои уже на «Малютке».
Светка прыснула. И тут же сделала серьёзное лицо.
Николай Иванович поставил розы в пустую вазу на столе. Без воды. Сел.
— Том, — сказал он тихо. — Поехали.
— Куда поехали?
— Домой. Дети правы.
— Коля, ты сейчас вообще на чьей стороне?
— Я на стороне здравого смысла. Мы как ввалились — без звонка. Я ж тебе говорил — позвони сначала. Ты — нет, сюрприз, сюрприз. Вот тебе сюрприз.
Тамара Петровна смотрела на мужа так, будто видела его в первый раз.
— Тридцать пять лет вместе…
— Тридцать шесть.
— …и ты мне в спину…
— Я тебе не в спину. Я тебе в лицо говорю — поехали домой. У ребят свои планы. Мы не маленькие, не пропадём. Заедем в кафе по дороге, перекусим как нормальные люди. Я с утра одну котлету съел.
— Тебе нельзя жирного.
— Куриную возьму.
Светка тоже поднялась. Поняла, что осталась без поддержки.
— Ну раз так — и мы поедем. Серёж, собирай пацанов.
Серёга обрадовался — было видно, что он с самого начала не хотел никуда ехать.
— Кирюх, Лёш, обуваемся.
— Ма‑а‑ам, а телевизор!
— Дома досмотришь.
— Там сейчас мультик начнётся!
— Дома! Досмотришь!
Кирилл с Лёшкой начали ныть, Светка повысила голос, Тамара Петровна сидела на диване и смотрела в одну точку. Олька считала про себя до десяти. Дошла до восьми и сбилась.
— Тамара Петровна. Я не хотела вас обидеть.
— Уже обидела.
— Я хотела сказать одно. Если бы вы позвонили вчера — я бы вас встретила. У меня бы и стол был, и торт ваш любимый, с орехами. Просто я хотела сегодня тихо. Понимаете? Тихо. Мне тридцать пять. Имею право один раз в году побыть тихо.
— Получилось у тебя тихо, дорогая. У тебя получилось.
— У нас обеих получилось.
Свекровь подняла глаза. Долго смотрела. Олька выдержала взгляд.
В коридоре началась возня. Светка натягивала на Лёшку футболку, тот выворачивался. Серёга стоял со своими двумя пакетами — забыл, что нёс.
— Серёж, ты пакеты‑то заберёшь? — спросила Олька.
— А… да. Конечно.
— А то у меня в холодильнике для них места нет.
Светка обернулась уже у двери:
— Знаешь, Оль, ты вот такая стала… городская. С бронями этими. С формочками для льда, которых у тебя нет. А когда родишь — посмотрим, кто тебя без звонка навестит.
— Свет.
— Что — Свет?
— Поезжай уже.
Уходили они долго. Тамара Петровна на пороге обернулась.
— Олечка. Я тебе одно скажу. Запомни.
— Слушаю.
— Семья — это когда без звонка. Это когда в любое время. Это когда родня. А то, что у вас — это не семья. Это сожительство.
— Спасибо за определение.
— Не за что.
Дверь хлопнула.
Олька постояла, прислонившись лбом к двери. Услышала, как лифт пошёл вниз. Потом тишина — долгая, без оговорок. Только где‑то под окном завелась машина и тронулась.
Паша подошёл сзади, обнял.
— Ты молодец.
— Я плохая невестка.
— Ты нормальная невестка. Это они ненормальные родственники.
— Паш. А если она правда обидится навсегда?
— Не обидится. Я её знаю. Пару недель помолчит — потом сама позвонит. Спросит, как огурцы засолить.
— А если не позвонит?
— Тогда я позвоню.
Олька развернулась, уткнулась ему в плечо. Постояла — и отстранилась.
— Паш.
— А?
— Бронь во сколько?
— В восемь.
— Поехали пораньше. По набережной погуляем. Жара спадёт к шести.
— Поехали.
На тумбе в коридоре остались лежать три розы — Николай Иванович забыл забрать. Точнее, не забыл. Оставил.
В шкафу висело синее платье, которое она купила в июне и ни разу не надевала. Сняла халат, надела платье. Подкрасила глаза. Достала босоножки из коробки — тоже новые, тоже ни разу.
Через сорок минут они вышли из подъезда. Воздух был густой, нагретый, пах разогретым асфальтом и липой. Олька дошла до мусорки во дворе, открыла крышку. Постояла секунду. Положила розы туда — аккуратно, не швырнула, как кладут то, что больше не нужно, но не виновато.
Закрыла крышку.
— Чего ты? — спросил Паша.
— Ничего. Просто не хочу их домой возвращать.
— Понял.
— Пошли уже, опоздаем.
Они вышли со двора. Олька оглянулась один раз — на свой подъезд, на свои окна на пятом этаже. Окна были закрыты. В квартире никого не было. Тихо.
Именно так, как она и хотела сегодня.