Лена держала в руках телефон и не могла сообразить, какую кнопку нажать. На экране — фотография мамы, та самая, с прошлого лета, в панаме и с банкой клубники. А голос двоюродной тёти Гали в трубке всё повторял:
— Леночка, ты слышишь? В больнице она. Скорая увезла. Давай, приезжай.
— Еду, теть Галь. Уже еду.
Она бросила телефон в сумку, сунула ноги в первые попавшиеся туфли и пошла к лифту. В голове крутилось одно: только бы успеть.
Не успела.
***
На поминках сестра Вика плакала громче всех. Размазывала тушь рукавом, икала, цеплялась за Лену.
— Леночка, мы же теперь только вдвоём остались! Только ты и я! Слышишь?
— Слышу, Вик. Слышу.
— Я не верю, я не верю, я же неделю назад с ней разговаривала! Она огурцы солила, рассказывала про новый рецепт!
Лена молча гладила сестру по спине. Сама плакать не могла — внутри будто всё перегорело за эти три дня в больничном коридоре. Зато Вика рыдала за двоих.
Соседка тёть Зина подливала всем кисель и шептала:
— Девочки, держитесь друг за дружку. Кровь — она вода не разбавит.
Вика приехала из Краснодара только к похоронам. С мужем Костей, без детей — детей оставили со свекровью. Три дня жили у Лены в двушке на Преображенке, спали на разложенном диване в гостиной, ходили в чёрном, обнимались, вспоминали детство. Как мама пекла им вафли в советской вафельнице. Как водила обеих в музыкальную школу, и Вика бросила, а Лена доучилась. Как на даче в Серпуховском районе мама разбивала клумбы по тем же местам каждый год — анютины глазки у крыльца, бархатцы вдоль забора.
— Дача, — выдохнула Вика на четвёртый день, размешивая сахар в чашке. — С дачей-то что делать будем?
Лена подняла на сестру глаза.
— А ты как думаешь?
— Ну, по закону мы пополам. Половина моя, половина твоя.
— Так и есть.
Вика пожевала губу. Костя за её спиной разглядывал кухонные шкафчики так пристально, будто там должны были быть написаны ответы.
— Лен, ты пойми правильно. Мы в Краснодаре, нам сюда не наездиться. Ну какая нам дача в Подмосковье?
— А мне какая? — Лена пожала плечами. — Я тоже там не живу.
— Но ты хотя бы рядом! Ты можешь хоть на выходные!
— Могу.
Помолчали.
— Лен, — Вика наклонилась через стол. — Давай ты мою половину выкупишь. Нам с Костей деньги сейчас знаешь как нужны? Мы бизнес расширяем, шиномонтаж, второй пункт открываем. Каждый рубль на счету.
***
Дача стоила, по словам соседа дяди Толи, миллиона четыре с половиной. Может, пять, если поторговаться и продавать летом. Шесть соток, дом из бруса, баня, мамин малинник у забора и три яблони, которые сажал ещё отец. Отец умер десять лет назад, и Лена помнила, как они с мамой вдвоём белили те яблони весной — мама в платке, в синем халате, с ведром извёстки.
— Вик, у меня нет двух с половиной миллионов.
— Возьми кредит.
— Под двадцать процентов?
— Лен, я тебе скидку сделаю. Давай за два. Чисто символически. Я же понимаю, ты в Москве на съёме, у тебя своих денег нет.
— Я не на съёме. У меня ипотека.
— Ну вот видишь, тем более. Возьми ещё один кредит, потом продашь дачу, отобьёшь.
— Я не собираюсь её продавать.
Вика откинулась на спинку стула.
— Лен, ну ты подумай головой. Зачем тебе развалюха в трёх часах от Москвы? Туда же добираться надо, бензин, время. Возьми деньги, как нормальная, купи себе хорошую машину или вложи куда-нибудь.
— Это не развалюха. Это мамина дача.
— Боже мой, — Вика закатила глаза. — Мамы там больше нет.
Лена встала, прошла к окну, постояла спиной к сестре.
— Я выкуплю, — сказала она, не оборачиваясь. — За два миллиона.
— Леночка! — Вика подскочила, обняла за плечи сзади. — Сестрёнка моя! Я знала, что ты поймёшь!
Костя за её спиной впервые за вечер улыбнулся.
***
Кредит Лена оформила в Сбере, под восемнадцать с половиной. Платёж выходил пятьдесят тысяч в месяц. Плюс ипотека — сорок две. Плюс жить надо. Зарплата у Лены — сто двадцать на руки, бухгалтер в небольшой логистической фирме на Семёновской.
— Ты с ума сошла, — сказала ей подруга Светка, когда они пили кофе на Чистых прудах. — Ты как жить-то будешь?
— Впритык буду. Без отпусков пару лет, без обновок. Дача же.
— Лена, дача — это сарай и грядки. У тебя сарай за два миллиона.
— У меня там мамин малинник.
Светка покачала головой и промолчала.
Бумаги оформляли в нотариальной конторе на Бауманской. Вика прилетела специально, пришла в каком-то новом плаще, в новых сапогах, с новой сумкой. Подписала всё бодро, чмокнула Лену в щёку.
— Ну всё, теперь ты полноправная хозяйка. Поздравляю!
— Спасибо.
— Я тебе на новоселье шашлычницу подарю. Электрическую.
— Не надо, у меня от мамы мангал остался.
— Ну как хочешь.
Деньги ушли на Викин счёт тем же вечером. Через две недели они с Костей купили второй шиномонтаж в Краснодаре. Прислали фотографию — стоят на фоне баннера «Шинсервис №2. Открытие!», обнимаются, улыбаются.
Лена лайкнула фотографию и закрыла телефон.
***
Лето пришло быстро. В июне Лена впервые выбралась на дачу — одна, с пакетом продуктов из «Пятёрочки» в Серпухове. Открыла калитку, вдохнула этот запах — нагретая трава, чуть-чуть малины, чуть-чуть досок от забора, — и заплакала первый раз с похорон.
Она просидела на крыльце часа два. Потом пошла белить яблони. Извёстки купила в том же хозмаге, что и мама всегда покупала, у того же дяди Серёжи.
— А мать-то твоя где? — спросил дядя Серёжа, насыпая ей известь.
— Умерла, — сказала Лена. — В марте.
Дядя Серёжа отвёл глаза, потом молча добавил ей в пакет ещё пачку медного купороса.
— На, бери. От тли. Мать всегда брала.
— Спасибо.
Всё лето Лена ездила туда каждые выходные. Косила, полола, чинила покосившийся забор. На участок зашла соседка тёть Валя, ахнула:
— Ленка! Ты прям мать копия стала! Так же платок повязываешь!
Лена засмеялась первый раз за полгода.
К августу малина дала первое ведро. Лена сварила варенье — по маминому рецепту, без добавления воды, в тазу. Получилось двенадцать банок. Шесть из них она увезла домой, шесть оставила в погребе на даче.
В сентябре банк прислал смс — очередной платёж списан. У Лены на карте осталось три тысячи семьсот рублей до зарплаты. Она доела гречку с тушёнкой и легла спать счастливая.
***
Звонок раздался в ноябре. Поздно, около одиннадцати вечера. Лена уже легла.
— Ленка, — голос у Вики был незнакомый. Хриплый, заплаканный. — Ленка, можно я к тебе?
— Конечно. Когда?
— Завтра. Утром.
— Что случилось?
— Расскажу. Я еду уже. Я с вокзала тебе звоню.
— С какого вокзала?
— С Казанского. Я приехала.
Лена села на кровати.
— А Костя где?
— Костя… — Вика всхлипнула. — Костя меня кинул. С деньгами кинул. Всё, Ленка, всё.
***
Вика приехала с двумя чемоданами. Здоровыми, на колёсиках, такими, с какими обычно в эмиграцию едут. И с сумкой через плечо.
— Я ненадолго, — сказала она, втаскивая чемоданы в прихожую. — Пока на ноги встану.
— Конечно. Ты что, рассказывай.
История была мутная. Костя нашёл какую-то «свою настоящую», как он выразился, переоформил оба шиномонтажа на брата, выписал Вику из квартиры (квартира была его, до брака купленная, тут Вика юридически пролетела), оставил ей машину и сто пятьдесят тысяч «на первое время».
— Ты с юристом советовалась?
— С каким юристом, Лен? У меня сил нет ни на что. Мне просто… мне выдохнуть надо. Я к тебе на месяц-два, можно?
— Можно. Конечно, можно.
Лена постелила ей на диване в гостиной. Сама ушла в спальню, легла и слушала, как сестра в гостиной то рыдает, то затихает, то опять рыдает.
В семь утра Лена вышла на кухню. Вика уже сидела за столом в её, Ленином, халате, пила её, Ленин, кофе из её, Лениной, любимой чашки.
— Доброе утро.
— Доброе. Лен, у тебя сыр какой-то странный, я взяла из холодильника, попробовала — невкусный.
— Это камамбер. Я его на работу беру, бутерброды делать.
— А, ясно. Я тогда «Российский» в магазине куплю, нормальный.
— Купи.
***
Прошла неделя. Вика не покупала ничего. Вика лежала на диване и смотрела сериалы. Иногда плакала. Иногда звонила подругам в Краснодар и подолгу рассказывала им про Костю, про «эту крысу», про то, как «всё рухнуло». Лена приходила с работы и заставала её в той же позе, в которой оставила утром.
— Вик, может, поедем куда-нибудь? Воздуха глотнуть?
— Лен, у меня сил нет. Ты не понимаешь, что я пережила.
— Я понимаю.
— Не понимаешь. У тебя мужа не было.
Лена сжала зубы и пошла на кухню разгружать пакеты. В холодильнике пусто — Вика съела всё, что Лена закупала на неделю. Опять надо ехать.
В пятницу Лена предложила:
— Поехали на дачу? Дрова надо в баню перетаскать на зиму, забор подколотить. Подышишь.
— На дачу? — Вика подняла бровь. — Лен, мне сейчас не до дачи.
— Ну как хочешь.
Лена поехала одна. Перетаскала дрова, забила гвозди в забор, прибрала в доме. Вернулась в воскресенье вечером. Вика лежала на диване, ела чипсы из пачки, смотрела какое-то ток-шоу. Чипсы — Ленины, последние. На полу — обёртки от шоколадок. Шоколадки — тоже Ленины, она их в стол прятала, чтоб не съедать, для гостей. Гость теперь жил у неё на диване.
— Вик, ты бы в магазин сходила.
— Лен, у меня денег нет.
— У тебя сто пятьдесят тысяч было.
— Было. Я долги отдала. Подругам.
— Каким подругам?
— Тем, у которых брала, когда Костя меня выгонял. Билеты на самолёт, гостиница в Москве, пока я тебе не позвонила.
— Ты неделю в гостинице жила?
— Лен, я не могла сразу к тебе. Мне надо было собраться с мыслями.
Лена сняла пальто, повесила в шкаф и пошла на кухню. Чайник был пустой. Сахар закончился. Хлеба нет.
Она спустилась в «Магнит» на углу. Набрала продуктов на четыре тысячи. На кассе вспомнила, что завтра платёж по кредиту — пятьдесят тысяч. И по ипотеке через неделю.
***
В декабре Вика начала приглашать гостей. Сначала одну подругу, потом другую — оказалось, в Москве у неё много знакомых. Подруги приходили с вином, сидели на Ленином диване, обсуждали Костю, мужиков вообще, какие они все сволочи. Уходили за полночь, оставляя на столе грязные бокалы.
— Вик, я завтра рано на работу.
— Лен, не будь занудой. Мы тихо.
— Вы не тихо. И посуда стоит.
— Утром помою.
Утром посуда стояла. Лена сама её мыла перед уходом.
В конце декабря — корпоратив. Лена вернулась поздно, выпившая, уставшая. На кухне Вика с двумя незнакомыми женщинами и одним мужчиной. На столе — Ленины тарелки с сыром, оливками и нарезкой. Бутылка вина. Не Ленина.
— Лен, познакомься, это Маринка, это Светик, а это…
— Я в спальню, Вик. Спокойной ночи.
— Да брось, посиди с нами!
— Я устала.
Утром в субботу Лена встала в восемь. На кухне — поле боя. Бокалы, тарелки, окурки в блюдце (откуда вообще окурки, никто же не курил при ней). Вика спала. До часу дня.
Когда она встала и вышла на кухню в халате (опять Ленином), Лена сказала спокойно:
— Вик, нам надо поговорить.
— О чём?
— Ты живёшь у меня полтора месяца.
— И?
— Ты не работаешь. Не ищешь работу. Не помогаешь по дому. Не покупаешь продукты. Приводишь гостей.
Вика медленно поставила чашку.
— Лен, ты что, считаешь?
— Я не считаю. Я констатирую.
— Это родная сестра тебе так говорит? Когда у меня вся жизнь под откос?
— Вик, я тебя люблю. Но я устала. Я с работы прихожу — ты лежишь. Я ухожу — ты лежишь. Я в магазин — ты лежишь. Я кредит плачу за дачу, ипотеку плачу за квартиру, еду тебе покупаю.
— Ах, ты ещё и кредит мне в нос тычешь?
— Я не тычу. Я объясняю.
— Лен, я в чужом городе, без денег, после развода. А ты мне счёт выставляешь? Как родной человек родному?
— Я не выставляю. Я прошу — помоги мне хоть как-то. Найди работу. Хоть кассиршей. Хоть кем.
— Я не для того образование получала, чтобы кассиршей идти!
— Какое у тебя образование? Ты три курса педа закончила и в декрет ушла.
Вика покраснела пятнами.
— Спасибо, сестрёнка. Спасибо тебе. Запомню.
— Вик…
— Нет, ты меня послушай теперь! — Вика встала, запахнула халат. — Я тебе дачу отдала за копейки!
— Что?
— Что слышала! Два миллиона! Да она четыре стоит, я знаю, я узнавала уже! Я тебе её, считай, подарила! А ты мне теперь крошки сыра жалеешь?
Лена опустилась на стул.
— Вик, ты сама просила два. Ты сама хотела быстро. Ты у меня на кухне сидела и просила.
— Я в горе была! Ты воспользовалась!
— Я воспользовалась? Я кредит на восемнадцать процентов взяла, чтоб ты свой шиномонтаж купила, который у тебя через полгода…
— Не смей! Не смей про шиномонтаж!
— А ты не смей про дачу!
***
Помирились вечером. Вика плакала, говорила, что она дура, что не соображает, что Костя её сломал. Лена тоже плакала. Обнимались на той же кухне, где утром орали.
— Ленка, ты прости меня. Прости.
— И ты прости.
— Я найду работу. Честно. С понедельника.
— Найди, Вик. Найди.
В понедельник Вика никуда не пошла. И во вторник. В среду сказала, что у неё голова болит. В четверг — давление. В пятницу — депрессия, и она читала, что с депрессией нельзя работать, надо отдыхать.
***
В январе на дачу пришёл сосед дядя Толя. Лена была там одна, разгребала снег у крыльца. Вика осталась в Москве, наотрез отказалась ехать «в эту дыру».
— Ленк, а к тебе кто-то ездит?
— В смысле?
— Так машина тут стояла на той неделе. Чёрная, иномарка. Двое мужиков выходили, вокруг дома ходили, фотографировали.
— Что фотографировали?
— Дом. Участок. Я думал, ты продаёшь.
Лена выпрямилась со скребком в руке.
— Я не продаю.
— Ну вот и я говорю, странно. Один с папочкой был, в папочке бумаги. Я подошёл, спросил, чего вам, мужики. А они: «Мы по поручению хозяйки, оценку делаем». Я говорю — какой хозяйки? Лена же хозяйка. А они: «Виктория такая-то».
Лена положила скребок в снег.
— Спасибо, дядь Толь.
— Да не за что. Ты разберись там у себя.
***
Она ехала обратно в Москву и не помнила, как ехала. На Каширке чуть не въехала в зад фуре. Остановилась на заправке, посидела пятнадцать минут с закрытыми глазами.
Домой пришла в десятом часу. Вика на диване, в халате, ест мандарины. Скорлупа на полу.
— Вик.
— М?
— Кто ездил на дачу на прошлой неделе?
Вика замерла с мандариновой долькой у рта.
— Какую дачу?
— Мою. Нашу. Мамину.
— Никто.
— Чёрная иномарка. Двое мужиков. Оценщики.
— А, эти. Это я попросила.
— Что попросила?
— Лен, ну ты не кипятись. Я просто узнать хотела, сколько она сейчас стоит. На рынке. Из любопытства.
— Из любопытства.
— Ну да. А что такого?
Лена села на стул напротив. Сняла шапку. Шапка осталась в руке, она про неё забыла.
— Вик, дача моя. Юридически — моя. Полностью.
— Лен, ну какая разница, на чьё имя бумажки, мы же родные! Это мамина дача! Мамина! Не твоя!
— Я её выкупила у тебя.
— За копейки!
— За два миллиона. По твоей цене.
— Я в горе была!
— Вик, остановись.
Вика отбросила мандарин.
— Нет, это ты остановись! Ты сидишь на маминой даче одна! Ездишь туда, варенье варишь, фотки шлёшь! А я тут на диване мучаюсь! Это несправедливо! Я тоже мамина дочь!
— Ты тоже. И ты получила два миллиона. И вложила их в шиномонтаж. И потеряла их. Это не моя вина.
— Я хочу её обратно.
— Что?
— Дачу. Я хочу свою половину обратно. Я тебе деньги верну. Когда смогу. А пока — буду пользоваться. Половина моя.
Лена смотрела на сестру и не узнавала её. Перед ней сидела чужая женщина в её халате и ела её мандарины. И требовала её дачу.
— Вик, ты понимаешь, что ты говоришь?
— Понимаю.
— Ты подписала отказ. У нотариуса. Я тебе перевела деньги. Сделка зарегистрирована в Росреестре.
— Бумажки!
— Это закон.
— Это бумажки! А мы — сёстры! Мама нас в одной коляске возила!
— Возила. А потом мы выросли. И ты подписала. И взяла деньги. И купила бизнес. И потеряла его. И теперь живёшь у меня. Бесплатно. Уже два с половиной месяца.
— Я заплачу! Я найду работу и заплачу!
— Вик, ты не ищешь работу.
— Не смей мне это говорить!
***
Лена дошла до прихожей. Стояла, смотрела на свою куртку. Куртка висела рядом с Викиной шубой. Шуба занимала весь крючок.
Она сняла Викину шубу и положила на чемодан в углу.
Потом вернулась на кухню. Вика сидела всё так же, только мандарины кончились.
— Вик, тебе надо съехать.
— Куда?
— Куда угодно. К подруге. Маринке твоей. Светику. На съём. В хостел. Куда хочешь.
— Ты выгоняешь сестру на улицу?
— Я даю тебе две недели. До пятнадцатого числа.
— Лен, ты сошла с ума.
— Возможно.
— Мама бы тебя прокляла.
Лена молча пошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать.
Достала телефон. Открыла фотографию — мама в панаме, с банкой клубники, лето позапрошлого года. Дача, скамейка у яблонь. Мама щурится на солнце и улыбается.
Лена смотрела на маму минут десять. Потом убрала телефон под подушку.
За стеной Вика разговаривала по телефону. Громко, со слезами. Кому-то рассказывала, что родная сестра выгоняет её на улицу зимой, после развода, в чужом городе. И что мама бы в гробу перевернулась.
***
Пятнадцатого Вика не съехала. Шестнадцатого Лена сложила её чемоданы у двери. Семнадцатого вернулась с работы и обнаружила, что чемоданы по-прежнему стоят, а Вика спит на диване.
Восемнадцатого Лена пришла домой с замком. Новым, латунным, с тремя ключами. Поменяла его на следующее утро, пока Вика была у Маринки.
Вечером Вика стояла под дверью и звонила. Потом стучала. Потом орала в дверь, что Лена тварь, что она маму предала, что она пожалеет.
Лена сидела на кухне и пила кофе. Чашка была та самая, любимая, Викой обкатанная. Чашка осталась.
Через час Вика ушла. Чемоданы Лена выставила на лестничную клетку под Викины звонки — открывала дверь на цепочке, выпихивала чемоданы ногой, закрывала. Без слов.
***
В мае Лена поехала на дачу. Открыла погреб — банки с прошлогодним малиновым вареньем стояли как стояли. Шесть штук.
Она взяла одну, поднялась в дом, открыла. Намазала на хлеб. Поела на крыльце.
Тёть Валя из соседнего участка крикнула через забор:
— Ленк, мать у тебя на огороде всегда лук-севок в эти выходные сажала! Не забудь!
— Не забуду, теть Валь!
Лена доела хлеб с вареньем, спустилась в сарай, взяла лопату и пошла копать грядку под лук.