Петр Ильич Хомяк был ровным, как свежеструганая доска, — и таким же безжалостным. Не злым. Просто ровным. Лукерья поняла разницу слишком поздно.
Всю жизнь он держал в руках зерно и камень, и сам стал похож на старый жернов: плечи покатые, грудь вперёд, лицо тяжёлое, серое от мучной пыли, въевшейся в каждую морщину. Левая рука его всегда была сжата в кулак, даже когда он спал, даже когда молился в церкви.
Соседи говорили: «Пётр Ильич и во сне не разжимает». Соседи смеялись. Жена его первая, Настасья, не смеялась. Но Настасья умерла от чахотки через год после свадьбы, и говорить ей теперь было некому.
На указательном пальце правой руки у Хомяка не было ногтя — жернов срезал в молодости, осталась только белая полоска рубца. Казалось бы, мелочь. Но Лукерья потом, уже живя на мельнице, думала про этот рубец часто. Он напоминал ей клеймо. Как на скоте.
Мельница стояла в версте от деревни Подлесной, у излучины реки. Хомяк построил её сам — поставил плотину, завёз жернова из города, нанял троих мужиков на лето. Деревня уважала его за это. Деревня говорила: «Хозяин, хоть и суровый». Деревня не жила с ним под одной крышей.
Лукерье шёл девятнадцатый год, когда Хомяк впервые подошёл к ней на Покровской ярмарке.
Ярмарка гудела, пахла квасом и дёгтем, конским навозом и мочёными яблоками. По рядам ходили бабы в пёстрых платках, торговцы зазывали, где-то мычала корова.
Лукерья стояла у кадки и перекладывала бруснику в глиняные горшочки — ягода шла хорошо, к обеду продали уже три горшка. Мать, Прасковья, считала выручку и думала вслух о том, что надо купить соль и ещё нитки.
Хомяк подошёл молча. Встал перед ней и долго смотрел — так, как смотрят на мешок зерна перед покупкой. Взвешивая. Прикидывая. Не торопясь.
Она почувствовала этот взгляд прежде, чем увидела его. Подняла глаза — и тут же опустила.
— Красивая, — сказал он, обращаясь к матери, не к ней. — Здоровая?
— Здоровая. Работящая. И безгласная, — отозвалась Прасковья.
— Сколько годков?
— Восемнадцать.
— Сколько просишь?
Мать оторопела. Она стиснула горшочек с брусникой так, что пальцы побелели.
— Она... — Прасковья осеклась. — Она не на продажу...
— Я сказал: сколько просишь.
Голос у Хомяка был ровный, низкий. Как воду зачерпнул. И в этом голосе было что-то, отчего у Прасковьи задрожали губы. Она покосилась на дочь — и отвела взгляд.
— Мне рты кормить нечем, — сказала она, ни к кому особенно. — Двое младших ещё.
Хомяк молча кивнул. Торг был окончен. Через две недели сыграли свадьбу.
Прасковья плакала, пока собирала приданое: платок да гребень, да старый сундучок с бельём. Говорила: «Ты уж прости, доченька. Не со зла».
Лукерья молчала. Она смотрела на свои руки, обветренные, с обломанными ногтями, и думала о том, что ничего не чувствует. Совсем ничего. Будто её уже нет.
В церкви пахло воском и старым деревом. Батюшка торопился, после них была ещё одна пара. Венок из васильков давил на лоб. Хомяк стоял рядом, большой и молчаливый, левая рука в кулаке, и Лукерья подумала: он такой тяжёлый, что я рядом с ним, как зерно рядом с жерновом.
Соседка Дуняша шептала что-то утешительное — хозяин справный, не бьёт, не пьёт, живёт крепко. Повезло, мол. Лукерья кивала, говорила «да». Думала: я не чувствую ничего. Совсем ничего. Как будто меня здесь нет.
Больше в тот день ничего не говорила.
Мельница оглушала. Днём шумело колесо — монотонно, неустанно, как будто сам воздух был сделан из этого звука. Жернова перемалывали зерно, и скрип стоял такой, что к вечеру голова гудела. Ночью стихало, но затишье было ещё хуже: слышен каждый шаг мужа по деревянным половицам, каждый его вздох, каждый скрип кровати.
Хомяк не бил её. Это было самое страшное. Он просто стирал её. По кусочку. Как муку с ладоней сдувают.
В первый же месяц он забрал гребень — «незачем прихорашиваться, некуда ходить». Запретил одной ходить к колодцу, «сам принесу». Когда приходили крестьяне с зерном, Лукерья должна была уходить в хлев, «нечего бабе на виду торчать».
Если она говорила лишнее слово при чужих людях, он не кричал, не замахивался. Просто смотрел. Долго, тяжело. И она замолкала.
Однажды осенью к ним зашла молодая баба из деревни — принесла горшок мёду, поздравить с хозяйством. Лукерья вышла встретить, улыбнулась, она соскучилась по людям. Они поговорили минут десять про погоду и урожай.
Вечером Хомяк сел за стол и долго смотрел на неё молча.
— Лыбилась, — сказал он.
Она начала объяснять — ни на кого, та баба просто зашла... Он не слушал. Велел не приглашать больше.
Встал, вышел. Лукерья сидела за столом и чувствовала, как что-то в ней затихает. Как огонёк гасят — не дуют, не заливают водой. Просто накрывают ладонью.
Единственным, кто не боялся его взгляда, был кот Васька — рыжий, облезлый, с надорванным ухом и привычкой спать на мучных мешках. Жил на мельнице ещё при первой хозяйке. Хомяк его не трогал: кот ловил мышей, и это было полезно. По вечерам Васька приходил к Лукерье и укладывался у неё в ногах. Урчал. Жмурился.
Лукерья разговаривала с ним шёпотом.
— Вась. Вась, ты хоть живой.
Кот урчал.
— Я тоже ещё живая. Наверное.
Она всё реже в это верила.
Однажды зимой, убирая мастерскую, она нашла нож. Самодельный, с узким, как осиный язык, лезвием: Хомяк резал им кожу, чинил упряжь. Ручка деревянная, отполированная до блеска от долгого использования.
Лукерья взяла нож, подержала в руке. Тяжелее, чем казалось. Положила обратно, на полку над верстаком. Она тогда ни о чём не думала. Просто запомнила, где лежит.
С весны мельница начала принимать больше зерна — из соседних деревень, из дальних хуторов. Хомяк ворчал, что одному не управиться, и поговаривал о том, чтобы нанять кого-нибудь на лето. Нанимал и прежде: приходили мужики, работали, уходили. Лукерья к ним не приближалась. Хомяк следил.
Ещё одно лето пришло и ушло. Лукерья косила траву, ворошила стог, таскала сено в хлев. Вилы в руках стали привычными, спина уже не болела так, как в первый год. Она работала молча, и мысли у неё становились всё короче — как обрывки верёвки, которые ни к чему не привязать.
К осени она перестала плакать совсем. Перестала ждать писем от матери. Перестала думать о том, какой могла быть её жизнь.
Стала тенью. Безгласной, послушной, невидимой. Хомяк, кажется, был этим доволен.
Иногда она вспоминала Покровскую ярмарку. Запах мочёных яблок. Мать, перебирающую монеты. Себя с горшочком брусники.
Думала: я была другой тогда. Я ещё чего-то хотела. Это воспоминание не жгло — оно просто лежало в памяти холодным камнем.
Андрей появился в мае.
Хомяк нанял его помощником: зерна прибавлялось, одному не справиться. Андрей был невысок, жилист, с тёмными волосами, вечно падающими на лоб, и карими, почти чёрными глазами.
Левую ногу волочил за собой — ранение на Балканах, объяснил коротко, больше не возвращался к этому. Из-за раны он передвигался неровно, с подволоком, как будто всё время немного обходил что-то невидимое.
Лукерья заметила его в первый же день и тут же запретила себе замечать. Но он был вежливым. Не заискивающим — просто человеческим. Он говорил «здравствуй» и «спасибо». Он не смотрел на неё как на вещь в доме.
Через неделю он починил ей разбитое коромысло: нашёл щепки, взял клей, сделал молча, принёс. Их пальцы на секунду встретились — его горячая, задубелая ладонь и её холодная рука. Она отдёрнулась. Андрей не сказал ничего. Просто кивнул и ушёл, волоча ногу.
Хомяк наблюдал из окна мастерской. Вечером зашёл к ней в комнату — долго стоял в дверях молча.
— Солдат этот, — сказал он. — Пусть за метлой следит. А не за чужим.
— Он просто коромысло починил.
— Я сказал.
Она замолчала.
Хомяк ушёл. Но теперь всякий раз, когда она оказывалась во дворе или у колодца, она чувствовала его взгляд — из окна мастерской, из дверей амбара, изо всех щелей. Он не подходил. Просто смотрел.
Андрей тоже это чувствовал. Стал реже подходить к ней — только по делу, коротко, ни слова лишнего. Но однажды, когда они оказались у сеновала вдвоём (она тащила охапку сена, он нёс инструмент), он вдруг остановился.
— Тебе здесь трудно, — сказал он. — Это не вопрос.
— Всем трудно, — ответила Лукерья.
— Нет. Не всем так.
Она не ответила. Они разошлись в разные стороны. Но через несколько дней, когда Хомяк уехал в город за жерновыми клиньями и вернуться должен был только к вечеру, Андрей подошёл к Лукерье у колодца. Она набирала воду. Он молча взял у неё ведро, поднял, поставил на край. Они постояли рядом минуту, не больше.
— Как тебя зовут? — спросил он. — По-настоящему.
— Лукерья.
— Красивое имя.
Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё не как Хомяк, не взвешивая и не оценивая. Просто смотрел. Как смотрят на человека.
Лукерья забрала ведро и ушла, но весь день в голове у неё что-то звенело, как натянутая струна. Что-то сдвинулось в ней — маленькое, как уголёк под пеплом. Не любовь. Просто воспоминание о том, что бывает иначе. Что можно говорить с человеком и не бояться.
...
На Купалу Хомяк неожиданно отпустил её — это было так странно, что она сначала не поверила.
— Иди, — сказал он. — Побегай.
В его голосе не было злости. Только что-то холодное, расчётливое, как когда мельник проверяет жернов молотком.
Деревня жгла костры у реки. Плели венки из полевых трав, прыгали через огонь, пели. Лукерья стояла на краю луга и думала о том, как странно, что мир жил без неё все эти два года. Те же костры. Те же песни. А она как будто выпала из него, как зерно из дырявого мешка.
Андрей нашёл её у старой ивы над рекой. Она сидела на корне и смотрела в воду, где плясали отражения огней. Он сел рядом, не спрашивая. Они помолчали.
Помолчали. Река плескала, откуда-то из темноты доносилась песня — протяжная, бабья, про то, что «не любила, не жалела, и теперь плакать поздно». Андрей сказал, что здесь хорошо. Лукерья промолчала. Когда-то казалось.
Она спросила, давно ли он в солдатах. Три года, сказал Андрей. Ранили на Балканах — отпустили с Богом.
— Страшно было?
Он подумал немного.
— Страшно — да. Но там хоть понятно, кто стреляет. И откуда.
Лукерья засмеялась вполголоса. Первый раз за долгое время. Смех получился короткий, горловой — почти как всхлип.
Она смотрела на огни в воде. Спросила, куда он пойдёт. Не знаю ещё, сказал Андрей. Может, в город. Там плотники нужны.
— Возьми меня.
Она сама не поняла, как это вышло вслух. Андрей посмотрел на неё. Долго. Потом сказал вполголоса:
— Нельзя так.
— Знаю.
— Он за кустами стоит, Лукерья. Вижу.
— Знаю.
Крапива у берега пахла резко и горько. Мимо пролетела летучая мышь, задела воду крылом.
— Беги сама, — сказал Андрей. — Ночью. Без меня. Дорога большая.
— Некуда. Мать меня сама сюда отдала.
Он ничего не ответил. Они сидели так ещё немного — она с венком из полыни на коленях, он рядом, глядя в воду. Между ними было только молчание. Другое, не то что на мельнице. Не давящее. Просто двое людей, которым не надо было ничего объяснять.
Хомяк стоял в кустах за старой ивой. Не вышел, не закричал. Просто запомнил. И чуть улыбнулся самой страшной своей улыбкой — как трещина на жернове.
Домой Лукерья шла одна. Хомяк уже был дома — сидел за столом, складывал бумаги, не смотрел на неё. Когда она вошла, поднял глаза медленно, тяжело.
— Нагулялась?
— Да.
— Хорошо.
Снова опустил голову к бумагам. Лукерья прошла мимо. Легла. Долго не спала — слушала, как скрипит колесо снаружи.
Думала об Андрее. О том, что дорога большая. О том, что некуда.
Утром всё было как обычно. Но через три дня к ним приехал знакомый из соседнего села. Выпили по стакану. Хомяк был спокоен и обходителен. Провожая гостя, он вдруг сказал — не поворачиваясь в сторону Лукерьи, стоявшей в дверях хлева:
— Видел мою? Красавица ведь. Жалко только — пустая. Уж два года, а детей нет.
Гость смущённо покашлял. Хомяк улыбнулся. Лукерья слышала каждое слово.
Вот так оно и бывает. Не кулаком. Обычным словом, брошенным вскользь.
Чтобы везде, где побывает этот человек, знали: она пустая. Никуда не годная. Чужая.
Прошла ещё неделя. В тот вечер Хомяк пришёл в мастерскую поздно — после того как последний крестьянин забрал зерно. Мука осела на полу, на верстаке, на стенах, куда только попадала. Лукерья убирала, когда он вошёл.
Он не посмотрел на неё. Подошёл к мешкам, где дремал Васька, и взял кота за шкирку.
Кот не успел даже мяукнуть — только забился в руках, царапал воздух. Хомяк перехватил его за горло. Васька хрипел тихо, почти беззвучно. Хомяк держал и смотрел на Лукерью. Спокойно. Ровно. Как жернов смотрит на зерно.
— Чужая кровь, — сказал он. — Она нигде не приживается, Лукерья. Ни кошачья. Ни человечья.
Он бросил кота. Тот метнулся под мешки. Хомяк достал нож: не тот, с полки над верстаком, а другой, широкий, для скота.
Лукерья шагнула назад. Раз. Потом ещё раз. Потом — к полке.
Она не думала. Она просто знала, где лежит другой нож. Самодельный, с узким, как осиный язык, лезвием. Деревянная ручка, отполированная до блеска. Она всегда знала, где он лежит.
Хомяк не слышал её шагов — мельничное колесо гудело снаружи, заглушая всё. Он смотрел на кота. Он никогда не думал, что надо смотреть на неё. Это была его ошибка.
Она видела горшочек с брусникой — липкую, красную ягоду на ладонях. Ярмарку. Мать, считающую монеты и не глядящую на неё.
Слышала его голос: «Я сказал: сколько просишь», ровный, как вода. Видела кулак, всегда сжатый. И Ваську: маленького, хрипящего, единственного, кому она была нужна живой.
Лукерья вонзила нож ему в бок, ниже рёбер. Без крика. Без слов.
Хомяк обернулся. В его лице было только удивление, маленькое, почти детское: как это, вдруг, так. Он осел на колени, потом повалился боком в лоток с мукой. Белая пыль взвилась облаком. Осела на его волосах, на фартуке, на полу. Потом медленно стала краснеть.
Лукерья смотрела, как белое становится алым.
Живой.
Мельничное колесо скрипело снаружи. Монотонно. Равнодушно.
Лукерья вышла на крыльцо и села на ступеньки.
Над рекой поднимался туман. Небо на востоке светлело — серое, безразличное, как каждое утро. Где-то в деревне запел петух. Потом ещё один.
Она держала кота на коленях. Васька дрожал маленькой, частой дрожью — но был живой, и это было главное. Она гладила его по облезлому боку и ни о чём не думала.
Думать было рано. Потом мысли пришли сами.
Я убила человека. Эта мысль была острой, как тот нож, и такой же холодной. Но под ней, глубже — другое. Что-то, которому она не знала имени.
Суд. Приговор. Острог. Каторга — может, каторга. А может, бежать. Куда? Дорога большая, сказал Андрей. Не каждому, думала Лукерья.
Шаги. Неровные, с подволоком, со стороны амбара. Лукерья не обернулась. Андрей сел рядом — на нижнюю ступеньку. Молча. Посмотрел на открытую дверь, где в полутьме белела мука, а на полу темнело большое пятно.
Всё понял. И не ушёл.
Они сидели долго. Небо светлело. Туман над рекой таял. Кот перестал дрожать — угрелся на коленях у Лукерьи, закрыл глаза. Его рука легла на её руку. Холодная. Твёрдая. Живая.
Свобода пахла мукой и кровью. Горькая, как полынь в купальском венке. Как брусника в глиняном горшочке на ярмарочном лотке, когда Лукерье было восемнадцать лет и впереди была вся жизнь.
Она думала о матери. О том, как Прасковья говорила «не со зла». И это было правдой, но правда эта была холодная, как колодезная вода.
О младших братьях, которых она не видела два года. О том, что в деревне Подлесной уже наверное слышат скрип остановившегося колеса: мельница замолчала впервые за двадцать лет, и люди поймут раньше, чем рассветёт. Пусть понимают. Пусть рассказывают.
Лукерья держала тёплого кота и смотрела, как над рекой расходится туман. Первый раз за два года она ни на кого не оглядывалась и дышала полной грудью.