Восемь гудков. Лена считала их, прижав телефон к уху так, что заболело.
На девятом щелкнуло. Тишина. Дыхание в трубке, тяжелое, с присвистом.
Так мать дышала когда злилась, но еще не решила злиться ли вслух.
«Мам.»
Молчание. Лена досчитала до восьми.
«Мам, это я.»
«Я поняла.»
Голос сухой. Без интонации. Как будто не дочь звонит, а из поликлиники напоминают про талон.
Лена посмотрела на часы. 19:14, вторник. За стеной у соседей работал телевизор.
«Как ты?»
«Нормально.»
«Я хотела...»
«Ну и что ты хотела.»
Не вопрос. Утверждение. Тамара никогда не спрашивала.
«Мам, я хочу приехать.»
Звук с той стороны. Чайник на плиту, глухой стук металла о конфорку.
«Зачем.»
«Помочь. С документами. С квартирой.»
«С квартирой,» повторила так, будто подняла слово двумя пальцами за край.
«Мам, не надо так.»
«А как надо. Скажи мне, Лена, как надо.»
«По-человечески.»
«По-человечески. Ладно. Тогда слушай по-человечески.»
Тамара набрала воздуха.
«Двенадцать лет тебя нет. Отца похоронили три недели назад.»
«Мам...»
«Я не закончила. Я одна мыла полы после поминок.»
«Мам...»
«В одиннадцать вечера. На коленках, с тряпкой. Зина помогла посуду убрать, а полы я сама.»
«Мам, я пыталась приехать на прощание.»
«Пыталась. Ну и что.»
«Мам, я села в машину в час ночи. Доехала до Химок, развернулась и поехала обратно.»
«Почему.»
«Подумала, приеду а ты скажешь «зачем явилась». Я и не выдержу.»
«Двадцать человек пришли проститься. Сосед Геннадий. Зина. Клава.»
Тамара помолчала.
«Слесаря с бывшей работы, двое. А дочери не было.»
«Билетов не было на Тверь. Я искала через Бологое...»
«Через двенадцать лет и через Бологое. Лена, ты сама себя слышишь?»
Двенадцать лет и одна фраза
Лена прошлась по комнате. Бирюлево за окном гудело вечерним потоком, фары скользили по потолку.
Далеко от Твери, от Советской, 14, от подъезда с лавкой, от матери которая двенадцать лет не слышала её голос и не простила ей ни единого дня из этих двенадцати.
«Мам, я не уехала от вас. Я уехала из города.»
«Ты уехала от отца.»
«Я уехала потому что задыхалась там. Двадцать семь лет мне б��ло. А он пил.»
«А потом перестал. И десять лет ждал тебя трезвый.»
Лена прижала ладонь к стеклу. Холодное. Апрель, а стекло как в январе.
«Я знаю что он бросил.»
«Откуда знаешь. Ты же не звонила.»
«Ему звонила. Каждый месяц. Он не брал трубку.»
«Ой, не верю я в это.»
«Сто сорок три вызова. За двенадцать лет, мам. И ни одного ответа.»
«Если так, почему не приехала просто в дверь?»
«Он сбрасывал, мам. Раз за разом. Я и реши��а, не хочет, ну и ладно.»
«Он не не хотел. Он обиженный был.»
«Наверно.»
«Не наверно. Точно, Лена.»
Тамара помолчала. Потом заговорила тише.
«Он тебя ждал, Лена. Каждый Новый год ставил третью тарелку. Я убирала. А он снова ставил.»
«Мам, не надо.»
«Двенадцать раз. Каждый январь. Оливье на троих, хотя нас было двое.»
«Я сказала не надо.»
«Надо. Ты позвонила, так слушай. Он ждал. А ты не приехала ни на его шестидесятилетие. Ни когда инфаркт у него случился.»
«Какой инфаркт?»
Он бросил в шестнадцатом
Чайник засвистел. Тамара сняла его, плеснула воду в чашку.
«В шестнадцатом, в ноябре. Микроинфаркт. Скорая ехала сорок минут.»
«Сорок минут?»
«Тверь, Лена. Не Москва. Три дня в кардиологии. Врач сказал: или бросаете, или следующий раз не довезем.»
«И он бросил.»
«В тот же день. Вернулся из больницы. Сел на кухне. Я налила чай.»
Лена слышала как мать отпила из чашки. Громко, втягивая воздух.
«Он сказал: «Тамара, чай горький.» Я говорю: сахар положи. А он говорит: «не чай горький, жизнь горькая, но ладно.»»
«И всё?»
«И всё. Больше не пил. Ни капли. Десять лет. Утром каша, вечером суп, по субботам в гараж. Как часы.»
«Мам, я не знала.»
«Номер ты сменила. А новый не дала.»
Лена молчала.
«Почему не дала, Лена?»
«Боялась.»
«Чего.»
«Что ты скажешь то же что папа. Что я предательница.»
«А ты и есть.»
Лена сжала телефон. Ногти побелели.
«Я не предательница. Я уехала. Есть разница.»
«Для того кто остался, разницы нет. Пустая комната. Пустой стул. И тарелка которую некому поставить.»
Квартира на Советской
«Мам, скажи. Квартира приватизирована?»
«Нет.»
«Почему?»
«Отец говорил: зачем бумажки. Нам и так хватит.»
«И наследовать нечего?»
«Нечего. Ну вот видишь. Делить тут нечего. Можешь и не ехать.»
«Мам, я не за квартирой.»
«А за чем тогда. Объясни мне как дуре старой.»
«За тобой. Тебе одной в двушке на Советской...»
«Одной мне нормально, Лена. Пенсия девятнадцать, хватает. Клава забегает по вторникам, Зина по четвергам.»
«Клава и Зина это не семья.»
«А ты семья?»
Пауза.
«Двенадцать лет без одного звонка мне, Лена. Мне. Отцу ты звонила, допустим. А мне?»
Лена молчала. Ответить нечем. Матери она действительно не звонила ни разу за двенадцать лет, и эту правду не спрячешь за скриншотами вызовов отцу.
«Вот и я про то,» сказала Тамара.
«Ты права. Виновата. Не звонила.»
Мать не ответила сразу.
«Ну хоть честная стала.»
Клава приходила каждый вторник
«Мам, я посылала деньги.»
«Какие деньги.»
«Каждый месяц. По пять тысяч. Иногда семь.»
«Кому.»
«Папе. Через Клавдию.»
Тамара не ответила. Лена слышала как чашка встала на блюдце. Медленно. Аккуратно.
«Через Клаву?»
«Да.»
«Почтальонку нашу Клаву?»
«Да, мам.»
Пауза.
«Клава приходила каждый вторник. Пила мой чай. Ела мои пирожки с капустой.»
«Я знаю.»
«Двенадцать лет. Ни слова не сказала.»
«Одиннадцать. Первый год не посылала ничего. Денег вообще не было.»
«И он знал что от тебя?»
«Клава ему передавала. Я просила её, мол не говори матери ничего.»
«Почему мне не сказать?»
«Ты бы наорала. Сказала бы «не нужны нам подачки». И он бы перестал брать, вот и всё.»
Ложка звякнула о блюдце. Два раза. Мелко, нервно.
«А он не наорал?»
«Нет. Молча брал.»
«Молча. Конечно. Он всю жизнь молча.»
Тамара замолчала. Лена ждала. Потом мать заговорила медленно, как будто складывала слова по одному.
«Так это он клал деньги на холодильник.»
«Что?»
«Каждый месяц. Пять тысяч под магнит. Говорил, краны чинит соседям.»
«Мам.»
«Я не спрашивала. Пенсия его шестнадцать, моя девятнадцать. Батареи с ноября еле теплые. Он клал, я брала.»
«Это были мои деньги, мам. Одиннадцать лет.»
Тишина.
«Ну и дура ты, Лена.»
Но «дура» прозвучало не зло. Совсем. Так мать говорила в детстве, когда Лена тащила домой мокрого котенка с помойки.
«Мам, ты плачешь?»
«Нет. Чай горячий, обожглась. Не выдумывай.»
«Мам.»
«Что.»
«Шестьсот с лишним тысяч. За одиннадцать лет. Он ни одной не потратил на себя. Все тебе на холодильник.»
Мать молчала. Долго. Потом сказала хрипло:
«Дурак. И ты дура. Оба дураки. Одна я нормальная в этой семье.»
И засмеялась. Коротко, в нос, как всхлипнула. Или всхлипнула как засмеялась. Лена не разобрала.
Записка в кармане рубашки
«Мам, я ещё кое-что скажу.»
«Говори. Раз начала, договаривай.»
«Клава звонила мне на следующий день после похорон. В шесть утра. Плакала.»
«Что сказала.»
«Что когда его нашли, в кармане рубашки лежала записка. Бумажка, Клавиным почерком.»
«Что за записка.»
«Мой номер телефона. И одно слово. «Позвонить.»»
Тамара не ответила.
«Он попросил Клаву написать. Сам не решался. А двадцать пятого марта решился. Положил в карман.»
«И не успел.»
«Не успел.»
Тишина. Густая. Ни чайника, ни ложки, ни собаки за окном. Только дыхание матери. Без присвиста.
«Мам?»
«Я тут.»
«Он собирался мне позвонить. В тот день.»
«Я слышала, Лена. Я не глухая.»
Долгая пауза. Лена смотрела на полоску света под дверью и не шевелилась.
«Он тоже считал гудки,» сказала Тамара. Тихо, почти себе.
Впервые за весь разговор мать не обвиняла. Просто фраза. Тихая.
«Мам, можно я приеду?»
«Когда.»
«Завтра. Утренней «Ласточкой». В десять буду.»
«Не в выходные. В будни приезжай. В выходные Клава придет.»
«Почему не при Клаве?»
«Я ещё не решила что ей скажу. Врала она мне двенадцать лет. Или спасала. Пока не разобралась.»
«Мам.»
«Пирожки сделаю. С капустой. Только не жди что обниму на пороге. Я пока не готова.»
«Я не жду.»
«Вот и хорошо.»
Трубка гудела. Но ни одна не нажимала отбой.
На Советской, 14 горел свет на кухне. На холодильнике, под магнитом с московским метро, лежала последняя пятитысячная. Тамара так и не убрала её с марта.
Я до сих пор не знаю правильно ли я сделала что молчала двенадцать лет. Может, надо было не через Клаву, а самой в дверь. Не пять тысяч под магнит, а просто «мам, прости». А может, мать и не ждала извинений. Может, ей хватило бы одного звонка. Без повода.
Вот скажите. Если бы вам в обычный вторник вечером, с телефоном в мокрой ладони, надо было набрать номер человека, с которым вы не разговаривали двенадцать лет, вы бы дождались девятого гудка? Или сбросили бы на третьем?
Напишите в комментариях. Мне правда важно. Я каждый ответ читаю, иногда от чужих слов своя история становится понятнее. И если зацепило, оставайтесь, подписывайтесь. Я тут такие разговоры разбираю каждую неделю.