Запретные мысли

— С утра долбят. Уже третий день. Я им и записку писала, и в дверь стучала. Ноль реакции. Катя скинула кроссовки у порога и кинула сумку на тумбочку. Шнурки не развязала, просто стащила с ноги, так что один кроссовок перевернулся и остался лежать на боку. Вера Павловна, которая как раз снимала свои тёплые ботинки, на это посмотрела, но промолчала. — Записку, говоришь. Она придерживала рукой стену, пока нащупывала пальцем задник. — И что написала? — Написала, что работать до девяти вечера: это хамство...

— Лысый, сморщенный, как старый гриб. Не в нашу породу. Мы высокие, с хорошими носами. Это, видимо, в твоих. Зинаида Петровна произнесла это буднично, почти тихо. Без злости и без выражения, как замечают погоду или цену на хлеб. Вошла в тёмном пальто с крупной брошью, подошла к кроватке с внуком, постояла, посмотрела. Вере было двадцать два года. Ребёнку — три дня. За окном палаты роддома №7 в Ростове шло серое мартовское утро. Как жизнь привела её именно сюда, понять можно, если начать с начала...

Анне было шестнадцать лет, когда мать объявила, что уезжает к морю. Она помнила каждую деталь того вечера — нервный голос Веры, запах валерьянки в маленькой кухне хрущёвки, и бумеранг этого решения, который долетит до неё только спустя десятилетие. На столе стоял потёртый коричневый чемодан. Вера укладывала в него вещи одну за другой, будто уезжала в командировку, а не навсегда. Анна смотрела на её руки — тёмные волосы с первой сединой, шрам над левой бровью, тот самый шрам, который мать получила, когда Анне было три года...

— Ну что, Колян, зацени, как я поршневую перебрал. Теперь тарахтит как зверь. Отец вытирал руки ветошью, кивал на задранный капот с ухмылкой. — Отвали, батя, я занят. Колян не поднял головы. Ковыряется отвёрткой в моторе. Десять лет. Щуплый, лопоухий, серые глаза — рассеянные, будто смотрит сквозь отца куда-то дальше. Сергей тогда не обиделся. Решил: пацан осваивается. Июнь 2010-го, вечер, жёлтая лампочка над верстаком гудит, масляные пятна на бетоне блестят как маленькие озёра. Пахнет бензином, солидолом и ещё чем-то тёплым — дедовским запахом, который Сергей помнил с детства...

Это преступление осталось безнаказанным официально. Но неофициально — нет. Пётр Ильич сидел у окна кафе «У фонтана» на Лиговском проспекте и смотрел на них через грязное стекло. Октябрь 2005 года. Сумерки накрывали Санкт-Петербург. Чашка кофе остывала на столике рядом с папкой, которую он держал двумя руками — не читал, просто держал. По другую сторону стекла смеялся Кирилл Куприянов. Громко, с хлопком по спине приятелю. Двадцать четыре года, плечи боксёра, шрам над левой бровью. Рядом — Максим Соболев, щуплый, с длинными светлыми волосами, вечно опущенная голова...

Звонок в дверь в десятом часу вечера не предвещает ничего хорошего. Валентина это знала точно. Тридцать лет в приёмном покое городской больницы научили одному: поздние звонки и стуки в дверь случаются тогда, когда кто-то уже не справляется сам. Она как раз заваривала чай. Телевизор «Рубин» на табуретке в углу бубнил прогноз погоды. В кухне пахло заваркой и старой мебелью. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Слишком тихо. Но к этому Валентина давно привыкла. Не полюбила, именно привыкла. Она поставила кружку и пошла открывать...

Мне эту историю рассказала знакомая. Она работает в реставрационной мастерской под Владимиром и видела всё своими глазами. Говорит, думала, что просто смешной случай. А потом всё никак не могла перестать думать об этом рассказе. Артемий появился в мастерской двадцатого марта. Через десять дней после того, как шкаф привезли на «Газели» из его дома в Киржачском районе. Высокий, сутулый, с чёрными волосами, собранными в пучок на затылке. Тату на шее, что-то геометрическое, Павел так и не разобрал. Карие...

В этот серый вторник Павел привычно обходил двадцать второй этаж. В голове стучала одна мысль: «Если я вызову МЧС, меня уволят к чёртовой матери». Крики шли снизу. Из шахты лифта. Не громкие, почти задушенные — но Павел уже пятнадцать лет на стройках, и он слышал разное. Это был не ветер. Ветер не просит о помощи. – Помогите! Есть кто? Помогите! Он остановился у ограждения, перегнулся через шершавые перила. Бетонная пыль осела на рукавах. Внизу темнота. И снова, тише: – Мамочка, мамочка... Детский голос...

Ключ выпал из книги в половину десятого вечера, когда Елена уже не ждала ничего, кроме пыли и старых квитанций. Она даже не сразу поняла, что это такое. Маленький, тёмно-серый, с пластиковой биркой — номер ячейки и название банка, написанные чёрным маркером. Рука сама сжала его, и Елена почувствовала холод металла сквозь усталость. – Мишка, иди сюда, — позвала она, не повышая голоса. Пасынок возник в дверях кабинета — куртка не снята, руки в карманах, вид такой, словно его оторвали от чего-то важного...

Анна Сергеевна — учительница русского языка и литературы, двадцать четыре года, первый год работы. Рассказ она передала мне сама. Место действия: пустая учительская в восьмой час вечера, октябрь. За окном тёмное озеро и редкие фонари. В руках — стопка тетрадей с синими птичками. В пустую учительскую Елена Викторовна зашла около восьми вечера — и не ожидала никого застать. Октябрь. Коридоры пусты, с улицы уже не слышно голосов. Даже сторожевой кот по кличке Герой, которого школа содержала неофициально, ушёл ночевать в подвал — там теплее...

Свадьба была через месяц. Об этом Нина думала, лежа на кушетке у доктора Рябова и глядя в белый потолок. Всё, что связано со свадьбой, казалось сейчас далёким. Ресторан, фата, Витин новый пиджак. Здесь был только запах хлорки и тиканье настенных часов. За окном шумел двор. Мальчишки гоняли мяч, кто-то развешивал бельё между берёз. Июнь 1971 года, Тула. Через час — ужин у Вити. Нина думала об одном: только бы не заплакать прямо здесь. Три дня назад Антонина Петровна позвала её на разговор без Вити...

Алина стояла у кроватки в три часа ночи и укачивала сразу двоих. Беременность закончилась шесть месяцев назад, но усталость, которая пришла следом, не имела ни имени, ни конца. Тихон орал громче, Маша хныкала рядом. Два разных плача, две разных частоты — Алина уже умела различать их с закрытыми глазами. Она раскачивалась, держа Тихона на левой руке. Правой подсовывала соску Маше. Спина ныла в пояснице, будто её скрутили проволокой. Ногти на ногах она не стригла уже три недели. В прошлый раз наклонилась, Маша заорала, Тихон тут же вывалился из рук...