— С утра долбят. Уже третий день. Я им и записку писала, и в дверь стучала. Ноль реакции.
Катя скинула кроссовки у порога и кинула сумку на тумбочку. Шнурки не развязала, просто стащила с ноги, так что один кроссовок перевернулся и остался лежать на боку. Вера Павловна, которая как раз снимала свои тёплые ботинки, на это посмотрела, но промолчала.
— Записку, говоришь.
Она придерживала рукой стену, пока нащупывала пальцем задник.
— И что написала?
— Написала, что работать до девяти вечера: это хамство. Что людям отдыхать надо. Что если так будет продолжаться, позвоню в управляющую компанию.
Перфоратор наверху ударил снова. Прицельно, коротко. Под потолком качнулась люстра.
Вера Павловна выпрямилась. Поправила часы «Победа» на запястье. Старые, с треснутым стеклом, подаренные ещё в советское время, которые она с тех пор так и не сняла.
— И помогло?
— Ма. Ну ты как ребёнок. Там гастарбайтеры, они по-русски, может, ни слова.
Катя уже шла на кухню.
— Ужинать будешь? Я борщ сварила.
— Потом. Ты иди.
Вера Павловна ещё немного постояла в прихожей. Потолок был старый, с тонкими трещинами в левом углу. В 2004-м тогдашние хозяева делали ремонт кое-как, и с тех пор они там. С каждым ударом перфоратора казалось, что трещины становятся чуть длиннее.
Она подошла к шкафу. На второй полке, завёрнутые в кухонное полотенце, лежали пирожки с капустой. Испекла с утра, сама не зная зачем. Просто тесто было готово, руки сделали сами. Сейчас уже не горячие, но ещё ничего.
Вера Павловна взяла пакет и пошла к двери.
— Ты куда? крикнула Катя с кухни.
— Наверх.
Пауза. Звук ложки об кастрюлю.
— Ма. Ма, не надо. Они не поймут. Там взрослые люди, они работу делают. Только скандал получится.
Но Вера Павловна уже закрыла за собой дверь. Осторожно, без хлопка.
Квартира на пятом этаже, та самая, откуда шёл шум, стояла с открытой настежь дверью. Дверь придерживала стопка кирпичей. Пыль висела в воздухе плотным столбом, и солнечный свет, который пробивался через коридор, делал её хорошо видимой, рыжеватой, тёплой на вид, но совсем не тёплой на ощупь.
Рабочих было трое. Высокий коренастый мужчина в серой спецовке, весь в цементных разводах, сидел на корточках у разломанной перегородки и что-то замерял. Двое других, молодые, с тонкими запястьями и быстрыми движениями, таскали куски бетона к выходу. На вошедшую женщину никто особо не обернулся.
— Добрый вечер, сказала Вера Павловна.
Тот, что мерил, поднял голову. Глаза голубые, неожиданные при таком загорелом лице. На предплечье татуировка синим: «Север».
— Здравствуйте. По делу или просто?
— Принесла вот.
Она поставила пакет на чистый подоконник у двери.
— Пирожки с капустой. Уже не горячие, но ещё ничего.
Мужчина поднялся. Оказался выше, чем казался в полусогнутом виде. Посмотрел на пакет, потом на неё.
— Зачем?
— Вы с раннего утра работаете. Есть надо.
Он помолчал. Потом назвал себя.
— Руслан.
Протянул руку, посмотрел на неё: вся в цементе. Убрал.
— Снизу пришли?
— Снизу. Четвертый этаж. Вера Павловна.
— Так мы прямо над вами.
— Прямо над нами, подтвердила она.
— Я не жаловаться. Просто поговорить хотела.
Руслан чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Кивнул кому-то из парней, не оборачиваясь. Тот принёс два пластиковых стула и поставил у стены, второй откуда-то достал термос. Они пили чай прямо тут, между мешками с цементом и кусками штукатурки. Руслан рассказывал без предисловий: хозяин поставил срок неделя, никаких переносов, никаких разговоров.
— Свадьба у сына в июне, объяснил он.
— Хочет, чтобы молодые въехали сразу после. Квартира должна быть готова, обои поклеены, всё чисто.
— Хозяин местный?
— Местный. Екатеринбург, офис на Малышева.
Руслан отпил чай. Смотрел в кружку, не на неё.
— Строительный бизнес, с нуля поднимался, сам рассказывал. Николай Степанович Коровников. Может, слышали?
Вера Павловна поставила кружку на подоконник. Внутри что-то негромко щёлкнуло. Не болезненно. Просто вдруг вспомнилось: Малышева, тридцать пять. Большой серый корпус, приёмная с кожаными диванами, запах свежей штукатурки в новом крыле. Это было в 1996-м, когда туда переехал трест. Николай Коровников тогда только начинал. Молодой, нервный, с папкой всегда под мышкой.
— Строгий человек? спросила она.
— Правильный, сказал Руслан.
— Платит вовремя, слово держит. Но требует.
Вера Павловна огляделась. За сломанной перегородкой открывалось большое пространство, будущая объединённая кухня с гостиной. Правая стена была несущей, это она понимала даже без строительного образования.
— Руслан, несущую-то стену не трогаете?
— Что вы, он слегка удивился.
— Здесь только перегородка была. Ненесущая.
— Ну и ладно.
Она встала, одёрнула пальто.
— Работайте, раз надо. Только по воскресеньям хотя бы до десяти не начинайте. Соседи снизу пожилые, им покой нужен.
— Договорились, тётя Вера.
Обратно она шла медленно, держась за перила. Подъезд пах цементной пылью, сверху донизу, до первого этажа. На площадке четвёртого горела одна лампочка, вторая мигала и готовилась перегореть. В голове вертелась одна мысль, которую она никак не могла поставить ровно.
На следующее утро было тихо.
Катя зашла к матери около восьми, с чашкой кофе, растерянная.
— Не работают?
— Выходной, наверное.
— Мама. Ты что-то сделала.
— Пирожки отнесла, сказала Вера Павловна и перевернула страницу книги, которую не читала уже минут двадцать.
Катя постояла в дверях, хотела что-то сказать, потом ушла. Вера Павловна слышала, как она на кухне гремит посудой. Слов не разобрать, но интонация знакомая: «ну мама, ну вечно ты, ну как ты так умудряешься». Телефон зазвонил в половине одиннадцатого. Незнакомый номер.
— Вера Павловна?
Голос низкий, с хрипотцой. Каждое слово отдельно, как точка. Она поудобнее перехватила трубку.
— Коровников Николай Степанович. Квартира пятьсот двенадцатая, моя.
— Здравствуйте, Николай Степанович.
Пауза. Долгая.
— Узнали.
— Узнала.
— Руслан сказал, вы ребят воспитали. По-человечески. Пирожки принесли.
Снова пауза.
— Часы ваши, небось, всё те же? «Победа» с трещиной?
Вера Павловна посмотрела на запястье.
— Ношу.
— Не изменились, сказал он.
— Умеете командовать, Вера Павловна.
— Это дочь говорит, что командую.
Она чуть улыбнулась.
— А я просто пирожки испекла. Руки сами.
Он засмеялся. Коротко, как будто сам удивился, что засмеялся.
— Ребята до пятницы закончат. Воскресенье без работы.
Голос стал деловым.
— Вы уж простите за беспокойство.
— Да что вы, Николай Степанович. Стройка есть стройка.
Она положила трубку.
За окном шумел двор. Три берёзы у подъезда стояли без листьев ещё. Май только начинался, деревья ждали. Вера Павловна жила на этой улице сорок лет и берёзы видела каждый день. Только сейчас вдруг подумала: сколько их там? Оказалось три.
Часы «Победа» тихонько тикали на руке. Треснутое стекло давно бы надо заменить.
Вечером Катя скажет: «Ну вот, умеет же мама, когда захочет». И будет права. И не права совсем.
Вы когда-нибудь делали что-то простое: чай, пирожки, разговор без претензий — и именно это оказывалось тем единственным, что нужно было? Расскажите, если было. Тут много похожих историй, о том, как оно бывает. Можно подписаться.