Сумки поставила в прихожей, четыре штуки, тяжеленные, и сразу поняла, что зять её не ждал.
Константин стоял в дверях кухни, по лицу читалось всё: и «здравствуй», и «вот тебе на», и «ну, раз уже приехала». Но голосом сказал другое:
— Мама, добрались нормально? Давайте покажу комнату.
Называл её «мама» с первого дня их знакомства. Елизавета прекрасно знала, что для него это звучит как «здрасьте», не больше и не меньше.
Таня выскочила из спальни, обняла крепко, потянула на кухню.
— Мам, ты есть хочешь? У нас суп с утра.
— Доехала нормально, доченька.
Шесть месяцев Елизавета прожила одна в трёхкомнатной квартире в Балашихе. Шесть месяцев, это много, если квартира раньше была на двоих, а теперь ты ходишь из комнаты в комнату и слышишь только своё дыхание и холодильник. Николай Петрович умер в ноябре, тихо, во сне, врачи сказали, что сердце. Сначала Елизавета думала: ничего, переживу, я крепкая. Потом думала: справляюсь. Потом позвонила Тане и сказала, что соскучилась.
Таня сказала: приезжай.
Константин, как потом выяснилось, сказал то же самое. Правда, с другим выражением лица.
— Ну ладно, пусть погостит. Только ненадолго, — сказала ему Таня.
— Сколько?
— Ну, пока не надоест.
Константин посмотрел в потолок и тихо вздохнул.
Комнату Елизавете выделили маленькую, бывший кабинет Кости, где стоял его старый стол и пустые полки. Всё аккуратно убрали, постелили новое постельное. Елизавета оценила. Люди старались. Просто один из них старался с душой, а другой, с видом человека, подписавшего бумагу, которую лучше бы не подписывал.
Первую неделю Елизавета почти не выходила из комнаты лишний раз. Читала. Звонила подруге Вере. Смотрела в окно на двор, там был сквер, скамейки, по утрам выгуливали собак.
Константин работал на объекте, возвращался к семи, ужинал, смотрел телевизор. По утрам топал в туалет в шлёпанцах, Елизавете с непривычки казалось, что он специально топает, хотя она прекрасно понимала, что нет. Просто мужчина привык к тишине в собственном доме.
Первая настоящая стычка случилась на восьмой день, за завтраком.
Таня уже ушла на работу. Елизавета достала из холодильника вчерашнюю кашу, грела на плите. Константин сидел за столом с кружкой кофе и смотрел в телефон. Тишина была вполне мирная, даже приятная. Елизавета поставила кашу перед собой, присела.
— Костя, а у вас нет нормальной кастрюли? Я всё думаю — борщ сварить, а у вас кастрюлька маленькая.
Константин поднял глаза от телефона.
— У нас есть большая. На антресолях.
— Может, достанешь?
— Мама, я в семь утра. Мне через двадцать минут выходить.
Помолчали.
— Хорошо, я сама достану, — сказала Елизавета.
— Она высоко.
— Ну и что.
Константин поставил кружку на стол.
— Мама, зачем вам борщ? Таня суп варит.
— Таня варит суп. А я хочу борщ.
— У нас нет свёклы.
— Я схожу куплю.
Константин посмотрел на неё секунду. Потом встал, кивнул:
— Кастрюля на верхней полке, за коробкой с пастой.
И ушёл одеваться.
Елизавета допила чай, слушая, как он собирается в прихожей. Когда захлопнулась дверь, она встала и спокойно достала кастрюлю с антресолей, та стояла почти у края, нетрудно. Просто Константин этого не знал.
Борщ получился хороший. Таня вечером ела и нахваливала. Константин взял тарелку молча, поел, и тоже молча сказал:
— Вкусно.
Для Елизаветы это было равноценно рукопожатию.
Через несколько дней она познакомилась с Владимиром Степановичем.
Было это просто: у лифта. Елизавета возвращалась из магазина с пакетами, лифт не ехал, она нажала кнопку ещё раз. Сзади подошёл мужчина с собакой, некрупной, рыжей, уши как у лисы.
— Не едет, — констатировал мужчина.
— Сейчас поедет, — сказала Елизавета.
Лифт и правда поехал. Оказалось, они жили на одном этаже, он в пятьдесят четвёртой, через две двери. Мужчину звали Владимиром Степановичем, собаку, Репей. Оба вышли на улицу, Репей погулять, а Владимир Степанович по привычке.
— Хорошее имя для собаки, — заметила Елизавета.
— Сам прилип, — пояснил Владимир Степанович. — Я его полгода назад в парке подобрал, думал временно. Оказалось, навсегда.
Елизавета усмехнулась. История была ей понятна.
Потом они ещё несколько раз столкнулись у лифта. Потом как-то оказались вместе на скамейке в сквере, Репей гонялся за голубями, а они сидели и разговаривали. Оказалось, Владимир Степанович тоже вдовец, жена умерла три года назад. Дочь живёт в Воронеже. Сам он раньше работал в ЖЭКе механиком, теперь на пенсии.
— Скучновато? — спросила Елизавета.
— Поначалу было, — ответил он. — Сейчас ничего. Репей вот помогает.
Елизавета посмотрела на Репея, который сидел у ног и смотрел в сторону газона.
— А я без собаки, — сказала она. — Не решилась. Дома одна — кто выгуливать будет?
— Ну вот поэтому и я здесь каждое утро.
Они посмеялись вместе. Легко так, как смеются незнакомые люди, которым вдруг оказалось не чужое.
Дома Константин как раз доедал ужин. Таня моргнула ей вопросительно, мол, где была. Елизавета сказала: гуляла.
— Гуляла? — Константин поднял брови с таким видом, будто она сказала что-то экзотическое.
— Ага, — сказала Елизавета.
Несколько дней спустя Владимир Степанович позвонил в дверь. Принёс яблоки, со своей дачи, говорит, мешок привезли соседи, куда столько. Константин открыл дверь, посмотрел на Владимира Степановича, потом на яблоки, потом снова на него.
— Это вам, — сказал Владимир Степанович, — для Елизаветы Фёдоровны.
Константин кашлянул.
— Мама! — позвал он.
Елизавета вышла в прихожей и увидела, как зять смотрит с выражением человека, к которому пришло озарение.
Чай они пили на кухне все вчетвером, Таня, Елизавета, Константин и Владимир Степанович. Константин вдруг стал почти радушным, подкладывал к чаю печенье, которое обычно прятал на верхней полке. Елизавета замечала это краем глаза и думала: ну и правильно.
Репей остался у лифта, Владимир Степанович привязал его к перилам. Было слышно, как тот изредка тявкал.
После чаепития Владимир Степанович ушёл.
Константин долго мыл кружки, потом сказал, не оборачиваясь:
— Хороший мужик.
— Да, — согласилась Елизавета.
— Один живёт?
— Один.
— М, — сказал Константин и пошёл в комнату.
Елизавета сидела ещё немного, глядела на двор из кухонного окна. Темнело. Репей, видать, устал тявкать, больше не слышно было.
Владимир Степанович позвал её погулять с Репеем в субботу, надо было дойти до парка подальше, там хорошо. Они шли час, разговаривали про разное: про дачи, про Балашиху, про жизнь на пенсии. Он рассказывал про жену, тихо, без надрыва. Она про Николая Петровича, тоже.
Когда возвращались, он сказал:
— Вы, Елизавета Фёдоровна, не обижайтесь, но я прямо скажу. Вы тут у дочки — это временно, я понимаю. Трудно и вам, и им. У меня вот... квартира большая, две комнаты. Сестра жила, потом уехала в Рязань к детям. Комната стоит пустая. Если бы хотели — живите, сколько надо. Никакой платы не возьму.
Елизавета остановилась.
— Это вы всерьёз?
— Вполне. — Он смотрел прямо, без смущения. — Сестра говорит, чтобы я её продал. Но продавать как-то жалко. Пусть лучше человек живёт, так хоть не пусто.
Репей сел и поднял на Елизавету умные рыжие глаза, как будто тоже ждал ответа.
Она думала до вечера. Таня пришла с работы, нашла маму за чаем.
— Ты чего такая? — спросила.
— Соображаю, — сказала Елизавета.
Таня присела рядом, помолчала, потом сказала тихо:
— Мам. Ты скажи честно — тебе у нас хорошо?
— Хорошо.
— Правда?
Елизавета посмотрела на дочь.
— Правда. Только, Танюш, ты сама понимаешь: не моё это — у вас жить. Вы молодые. Вам своё нужно.
Таня не возразила. Она погрела руки о кружку и смотрела в стол.
— Я думаю, Владимир Степанович человек хороший, — сказала Елизавета.
Таня медленно подняла глаза.
— Это с яблоками который?
— Он. У него есть свободная комната. Предложил пожить пока.
Таня молчала несколько секунд.
— Мам. А ты... не боишься?
Елизавета подумала.
— Боюсь. Но и оставаться так нельзя. Шесть месяцев — это много для одиночества.
— Ну и пусть бы у нас жила, мама.
— Танюш, — сказала Елизавета и взяла её за руку, — Костя тебя любит. Ты его любишь. Не мешайте друг другу, пока у вас есть время.
Таня крепко сжала её пальцы.
Константин узнал об этом в пятницу вечером. Он ел жареную картошку и слушал, как Таня рассказывает. Лицо у него было, серьёзное, внимательное. Когда Таня замолчала, он сказал:
— А что за мужик-то? Нормальный?
— Нормальный, — сказала Елизавета.
— Ну и хорошо, — он тихо выдохнул и снова взял вилку. — Главное, чтобы с лифтом проблем не было. Лифт там рабочий?
— Тот же дом, та же лестничная клетка, — сказала Елизавета. — Через две двери.
Константин кивнул. Потом посмотрел на неё поверх тарелки и сказал:
— Борщ у вас, мама, хороший получается. Лучше, чем в детстве дома готовили. — Таня хмыкнула. — Рецепт дашь?
Елизавета засмеялась. Первый раз за все эти недели, вот так, по-настоящему.
В воскресенье она собирала вещи. Неторопливо, без тоски, просто переносила из одной прихожей в другую, через две двери. Репей крутился под ногами и всё время мешался.
— Репей, отойди, — сказал Владимир Степанович строго.
Репей не отошёл.
Елизавета поставила последнюю сумку у своей новой двери и посмотрела на окно, такой же двор, те же скамейки, та же осинка у угла.
Всего через две двери.
Случалось так, что мама приехала погостить, а всё вышло совсем не так, как ждали? Если такие истории звучат знакомо, подпишитесь: здесь то, что рассказывают за чашкой чая, когда все уже ушли.