Сергей написал около трёх часов дня: «Еду домой, последние мамины вещи беру, не волнуйся».
Я стояла в коридоре и смотрела на три картонные коробки у стены, те, что привезли в среду. На антресоли лежала скатерть с вышивкой, рядом стопка папок с документами. В комнате, прямо на полу, ждал сервиз на двенадцать персон: в буфет он не вошёл. Так и стоял на паркете, и куда его деть, никто не знал.
Последние вещи.
Это была уже шестая «последняя партия» за два месяца. Я считала.
Как три коробки превратились в склад
В феврале Мария Ивановна переехала в пансионат в Щёлково. Восемьдесят два года, ноги совсем не держат, одной в квартире никак. Место нашли хорошее, не сразу и не дёшево: шестьдесят тысяч в месяц, но уход там нормальный и человек рядом постоянно. Квартиру в Новогиреево решили сдавать: деньги шли на пансионат, всё как-то сходилось.
Сергей взял неделю отгулов, разбирал мамино жильё, звонил брату Виктору. Я тогда сказала: «Конечно, бери, что нужно». И думала, что речь о нескольких коробках с документами и паре икон.
Первыми приехали три коробки. Иконы, мамино зимнее пальто с каракулевым воротником, какие-то бумаги. Нашлось место в шкафу у прихожей, поставили. Нормально.
Через неделю — ещё коробки. Посуда. «Мама сорок лет на этих тарелках борщ подавала, нельзя же выбросить». Тарелки я видела, они были обычные, советские, синий ободок. Может, кому и ценность, но мне — нет. Промолчала.
Потом появилась швейная машина. Старая, с ножным приводом. Не работала, я в этом не сомневалась ни секунды. «Отдадим кому-нибудь», сказал Сергей. Машина встала в прихожей. Там и осталась.
К марту в коридоре стояло коробок пятнадцать. В одной — хрусталь. В другой — ёлочные игрушки в газете восемьдесят девятого года. В третьей просто «разное», как сказал Сергей, и сам он туда так и не заглянул. Я несколько раз заглядывала: катушки ниток, два кошелька, что-то в тряпке. Закрывала обратно.
У вас такое было — вроде бы каждая вещь понятна, а в целом уже ощущение склада?
Следующим приехало трюмо с овальным зеркалом. Тяжёлое, тёмное, Мария Ивановна сидела перед ним каждое утро лет тридцать. «Поставим в спальню», сказал Сергей. В спальню оно не вошло, и трюмо встало в углу комнаты, накрытое простынёй, чтобы зеркало не пылилось. Я мимо него ходила и каждый раз вздрагивала: в простыне, в полумраке, оно было похоже на что-то нехорошее.
Ковёр Мария Ивановна купила в восьмидесятом. Три на четыре метра, тёмно-бордовый, с орнаментом. Его привезли во вторник вечером двое Серёжиных коллег, уже скатанным в рулон, и поставили у стены в комнате. «Временно, — сказал муж. — Куда-нибудь пристроим». Рулон простоял три недели. Немного мешал двери открываться до конца. Все об этом знали, никто ничего не делал.
Я смотрела на всё это и молчала. Нехорошо же — свекровь переехала, Серёже тяжело, надо поддержать. Ну потерпим. Разберём.
Я находила ключи по пятнадцать минут. Покупала продукты, ставила пакеты на пол — больше некуда. Один раз не могла открыть шкаф в прихожей, потому что с той стороны коробка уехала и подпёрла дверцу. Стояла и думала: так и живём.
В середине марта приходила подруга Тамара, та, с которой мы работали в одной бухгалтерии на Авиамоторной ещё в девяностых. Пили чай на кухне, и Тамара несколько раз бросила взгляд в коридор. Ничего не сказала. Я это заметила.
После того как она ушла, я постояла в прихожей и посмотрела на квартиру чужим взглядом. Рулон ковра. Коробки. Швейная машина. Шкаф, который не до конца закрывается. Подумала: если бы я зашла сюда впервые, решила бы, что здесь кто-то переезжает. Или что кто-то умер и оставил всё как есть.
Третье не хотелось думать вслух.
Разговор, который я откладывала два месяца
Диван появился в разговоре в середине апреля. Сергей сказал это как бы между делом, с телефоном в руке, глядя куда-то мимо меня:
— Там диван ещё остался. Мамин. Шестьдесят шестого года. Дубовый, понимаешь, на века делали.
— И куда его? — спросила я.
— Ну, в гостиную. Наш-то уже...
— Серёж. Нашему четыре года.
— Ну, сдвинем вот сюда, мамин сюда. Нормально войдёт.
Я посмотрела на гостиную. В углу стоял рулон ковра. За нынешним диваном — две коробки. На журнальном столике лежала стопка журналов «Работница» за девяносто третий год: Мария Ивановна их любила, и рука не поднялась выбросить.
— Нет, — сказала я.
Сергей поднял взгляд.
— В смысле?
— В смысле нет. Диван не войдёт. Не физически — там места, наверное, хватит. А вот здесь, — я показала примерно на грудь, — нет.
Я не планировала этот разговор именно сейчас. Точнее, планировала его уже недели три, но каждый раз что-то мешало: то некогда, то настроение не то, то жалела Сергея — он и так уставший. А тут вдруг вышло само.
— Варь, это мамины вещи, — сказал он тихо. — Память же.
— Я понимаю. Серёж, я правда понимаю. Но мы здесь живём. Я живу здесь. И вот уже два месяца я хожу по коридору, задевая коробки. Сервиз на двенадцать человек стоит на полу. Нас с тобой двое.
— Ты преувеличиваешь немного.
— Двенадцать, Серёж. Мы с тобой двое.
Он помолчал.
— Ну и что ты предлагаешь.
— Оставить то, что ты правда хочешь. Не «жалко выбросить» — это другое. А вот это важно, это нужно, без этого не могу. Одну-две вещи. Остальное — Виктору на дачу, в поликлинику, соседям. Но не сюда.
— Это же мамины вещи.
— Серёж. Я не говорю выбрасывать. Я говорю — не всё сюда.
— Ты не понимаешь. Это не просто вещи. Это её жизнь.
Я выдохнула. Именно тут решила говорить медленно и не злиться.
— Я понимаю. Её жизнь. Но наша жизнь тоже здесь. И я хочу жить в своей квартире, не в музее Марии Ивановны. Это не обвинение. Просто факт.
Это не был скандал. Голосов никто не поднимал. Просто разговор, в котором я наконец сказала вслух то, что думала с февраля.
Сергей встал. Пошёл на кухню, долго там что-то делал. Потом вернулся, сел:
— Позвоню Витьке. У него дача стоит, места много.
А вот спрошу: когда вы в последний раз говорили «нет» не вещи, а ситуации, которая потихоньку заняла ваш дом?
Что осталось, а что уехало в Лобню
Между разговором и субботой прошло пять дней.
Сергей за это время ничего не говорил про диван. И вообще молчал больше, чем обычно. Я не лезла. По вечерам он сидел в комнате, я слышала, как он иногда открывает коробки, что-то перекладывает.
Один вечер, просто ужинали. Он сказал: «Зря я всё сразу сюда тащил. Надо было с Витькой сразу договориться». Я ответила: «Наверное». Больше не обсуждали.
Виктор приехал в следующую субботу с сыном Димой на «Газели».
Диван поехал в Лобню. Виктор обрадовался по-настоящему: у него в большой комнате на даче так и стояли пластиковые стулья, как-то руки не доходили обставить. «Дубовый, говоришь? Это же вещь», сказал он и погрузил без лишних слов. Ковёр тоже взял.
Хрусталь и сервиз забрала соседка Нина Алексеевна с пятого этажа: у дочки новоселье, как раз искали набор. Я повесила листок в подъезде, и через день всё ушло. Нина Алексеевна ещё потом встретила меня на лестнице и сказала: «Красивый сервиз, как у нас в семье такой же был». Я кивнула. Подумала: вот и хорошо, пусть там живёт.
Швейную машину я сама отвезла в поликлинику на Авиамоторной. Там при входе стеллаж: кто что принёс, кто что взял. Машину забрали быстро, на следующий день её уже не было.
Трюмо с зеркалом Сергей решил оставить себе и сам отнёс его в спальню к Виктору в Лобню: «У них там как раз место есть, а маме приятно будет знать, что оно у своих». Простыню сняли только в Лобне.
Журналы «Работница» — в переработку.
Коробки разбирали вместе в воскресенье. Сергей брал вещь, смотрел, клал вправо или влево. Ёлочные шары оставили: настоящие стеклянные, советские, в декабре пригодятся. Пальто с каракулевым воротником тоже: «Хочу просто, чтобы оно было». Хорошо.
Коробку с «разным» открыли вместе. Катушки ниток, старые кошельки и завёрнутый в полотенце маленький фотоальбом. Там Мария Ивановна совсем молодая, лет двадцать пять, не больше. Сергей долго смотрел на одну фотографию и ничего не сказал. Альбом положил к себе, в ящик стола.
На буфете теперь стоит одна чашка. Синяя, с белым рисунком, чуть щербатая с краю. Мария Ивановна пила из неё чай каждый день — это Сергей сам рассказал. Эту чашку я вымыла и поставила на самое видное место сама. Он посмотрел и не сказал ничего. Просто кивнул.
Ещё недели две после этого Сергей иногда говорил, не с обидой, просто так: «Мамин диван хорошо бы смотрелся». Я не отвечала. Он скоро перестал.
Правильно ли я поступила, настояв на своём, или стоило уступить с диваном ради мира в доме? Я не знаю. Синяя чашка стоит, квартира дышит, но иногда думаю: а вдруг ему там лучше, на Витькиной даче, и Серёжа мог бы ездить, видеть. Если история отозвалась, подпишитесь: я пишу о том, о чём обычно молчат за домашним столом.