Жанна открыла дверь в половине десятого вечера, в трикотажных штанах и растянутой кофте, с мокрыми после душа волосами.
Отец стоял на пороге. В нормальной куртке, бритый, подтянутый. Будто и не было ничего.
— Жань, нам надо поговорить, — сказал он.
— Мне в час ночи на смену, — ответила она. — Так что быстро.
Она пустила его на кухню. Поставила чайник не потому что хотела его поить, просто надо было куда-то деть руки.
— Ты зачем Сонечку против меня настраиваешь? — начал отец.
— Я?
— Она мне вчера сказала, что общаться больше не хочет. Что я могу не приходить.
Жанна поставила кружку на стол.
— Пап, ей четырнадцать. Она сама соображает.
— Ей кто-то внушил. Ты же понимаешь, что дети в таком возрасте не сами...
— Никто ей ничего не внушал. Она просто наблюдала три года. Этого хватило.
Отец помолчал. Потянулся к кружке.
— Между прочим, на квартиру я при разводе не претендовал. Мог бы.
Жанна посмотрела на него.
— Ещё бы претендовал. Первый взнос — мамина однушка. А ты последние полгода до развода «под сокращение попал». Да только зарплата куда-то уходила — просто не домой.
Отец отвёл взгляд.
— Жань, я не за этим пришёл.
— А зачем?
Он не ответил.
Мама работала финансистом в строительной компании. Получала нормально, не блестяще, но семья ни в чём не нуждалась. Могли съездить на море, записать Жанну на английский, раз в несколько лет поменять машину.
Отец, Олег, работал технологом на заводе. Потом завод начал сокращать людей, он попал в список. Так, во всяком случае, он говорил. Мама взяла на себя ипотеку, влезать в неё одной было страшно, но ждать было нечего. Дочери росли, жили в тесноте.
Ипотеку оформили. Переехали в двушку.
А через восемь месяцев мама нашла в кармане куртки чек из кафе, на двоих, в середине рабочего дня. Потом выяснилось: никакого сокращения не было. Олег перевёлся на удалёнку и деньги тратил на Риту, двадцати трёх лет, из соседнего района.
Развод прошёл быстро. Олег собрал вещи, переехал к Рите.
На квартиру он, да, не претендовал.
Мама начала жить дальше. Закрыла лишние расходы, взяла дополнительные проекты, потихоньку вытягивала ипотеку сама.
В марте, когда Жанне было восемнадцать, а Соне двенадцать, мама ехала с работы по МКАД. Гололёд. Грузовик не успел затормозить.
Два дня Жанна и Соня жили в режиме «ещё ничего не понятно». На третий день стало понятно.
Олег на похороны не приехал. Написал, что Рита не хочет, чтоб он был рядом с «первой семьёй». Что поддерживает, конечно. Но приехать, никак.
Первые две недели Жанна почти не спала.
Ипотека. Это было первое слово, которое она проговаривала утром и последнее, ночью. Квартира стояла в залоге у банка. Продавать нельзя, им с Соней некуда деться, а цены на жильё к тому времени взлетели так, что на деньги после выплаты долга не купить было даже маленькую студию в том же районе.
Вторым словом была Соня.
Соцслужба пришла через неделю. Жанне объяснили: несовершеннолетнего ребёнка под опеку можно передать только взрослому с подтверждённым доходом. Жанне было восемнадцать. Она училась на дневном. Дохода, ноль.
Соню забрали в детский дом.
Жанна помнит, как сестра цеплялась за косяк двери. Как кричала. Как потом в машине замолчала совсем, и это было хуже крика.
Она позвонила отцу в тот же вечер.
— Пап. Забери Соню к себе. Хотя бы пока я не оформлю всё сама.
— Жань, понимаешь... Рита против, чтоб ребёнок у нас в квартире жил. Она говорит, что это её жилплощадь, и она...
— Пап.
— Я понимаю, что это звучит...
— Пап, я слышу тебя. Всё.
Она не плакала. Просто повесила трубку.
Тётя Клара, мамина подруга ещё со студенчества, помогла с деньгами на адвоката и объяснила, что делать дальше. Сама взять опеку она не могла: хроническое заболевание, медкомиссия не пропустит.
Жанна перевелась на заочное. Устроилась на склад маркетплейса, ночные смены, официальное оформление по договору ГПХ. Три месяца собирала справки, бегала по инстанциям, объясняла инспекторам, что подтверждённый доход у неё есть, что жильё есть, что она справится.
На четвёртый месяц Соню отдали домой.
Жанна оплачивала ипотеку, закупала продукты на Вайлдберриз по акции с картой сотрудника, шила Соне форму сама, потому что купить было дороже. Олег платил алименты: четыре тысячи в месяц. Это было официально. Это было именно столько.
Жанна как-то подсчитала: одни Сонины школьные сборы за год выходили в полтора раза больше.
Но она не жаловалась. Не было времени.
Риту Жанна никогда не видела. Знала только, что та молодая и что Олег её очень любит.
Потом Олег заболел. Что-то с сердцем, операция, инвалидность. Работать он больше не мог.
Рита попросила его собрать вещи.
Через неделю он стоял у Жанниной двери, уже без куртки и без подтянутого вида. В старой спортивной сумке.
— Жань, мне жить негде. Рита выставила. У меня только мамина квартира на окраине, там аварийное жильё, там...
— Езжай к Рите.
— Я ж объясняю — она меня...
— Пап. Нам с Соней не хватало на нормальную еду, когда ты платил четыре тысячи и не приезжал. Не было тебя на похоронах. Не было тебя, когда Соню увозили. Ты сделал выбор. Три раза.
— Жань, но ведь это же дочери. Мы же родные.
Она смотрела на него.
— Ну что ж. Теперь знаешь, каково это — когда некуда.
Он ушёл.
Через полгода прислал повестку в суд: требовал от дочерей материального содержания. Суд выяснил, что пенсия у него выше прожиточного минимума. Иск отклонили.
Соня узнала об этом случайно, услышала, как Жанна говорит по телефону с юристом.
Вечером того же дня она показала сестре телефон.
— Жань, смотри. Я ему перевела четыре тысячи.
Жанна уставилась в экран. В поле «назначение платежа» стояло: «Возврат алиментов. Соня.»
— Соня, — сказала она.
— Что? Правильно же посчитала?
Жанна обхватила кружку с чаем ладонями. Ничего не ответила.
Только хмыкнула.
Через три года Жанна закроет ипотеку досрочно. Соня к тому времени заканчивает колледж и уже подрабатывает, тоже через маркетплейс, только не на складе, а менеджером по работе с клиентами. Говорит, что в офис, ни за что.
Вы бы поступили иначе на месте Жанны?