Зеркало, которое Варвара и Яшка вытащили из подвала Тамары, стояло в углу сарая лицом к стене, перевязанное красными нитками крест‑накрест, с пуговицей, положенной прямо на раму, в то самое место, где стекло было самым мутным и старым. Поверхность стекла покрывали тонкие трещинки, напоминающие паутину, а в глубине, казалось, шевелились тени, едва заметные, будто дымка над болотом в утренний час.
Варвара проверяла его каждый час, с того момента как они вернулись домой, и до глубокой ночи: не греется ли, не звенит ли, не пошла ли по стеклу тонкая, паутинная трещина. Она подходила на цыпочках, задерживала дыхание, прислушивалась к едва уловимому гулу, который, возможно, был лишь игрой её воображения. Пуговица лежала спокойно и никак не реагировала на приближение Варвары, как будто тоже готовилась к броску, копила силы, затаилась.
— Спит, — сказал Яшка, осторожно, на цыпочках, обходя зеркало по широкой дуге, чтобы даже случайно не заглянуть в его мутную глубину. Его хвост был поджат, а уши прижаты к голове, кот явно чувствовал себя неуютно рядом с этой вещью. — Ждёт.
Денис в этот день, пока Варвара возилась с зеркалом и перевязывала нитки, помогал по хозяйству молча и сосредоточенно, как человек, который знает, что словами делу не поможешь, а руками ещё как. Он наколол дров на три дня вперёд, сложив их ровными, аккуратными рядами у крыльца, проверил засовы на всех окнах, занёс в дом охапку сухой растопки, чтобы утром не пришлось возиться с сырыми щепками. Варвара смотрела на него, на его широкую спину в старой, застиранной футболке, на его руки, которые умели и топор держать, и гитару, и её ладонь, и чувствовала, как внутри, где‑то под рёбрами, что‑то сжимается. От тепла, от тревоги, от мысли, что завтра всё может измениться.
«Завтра, — думала она, растирая в пальцах сухую, горькую полынь, которой собиралась окуривать зеркало перед обрядом. Запах травы был резким, почти лекарственным, он напоминал ей о детстве и о том, как отец учил её различать растения. — Завтра или я, или она. Или мы обе. Третьего не дано».
Они поужинали картошкой с сушёными грибами, которые Варвара собирала ещё в августе. Грибы отдавали лесом, землёй, осенним туманом, их вкус был насыщенным, чуть терпким. Сидели на кухне при свете керосиновой лампы, потому что электричество в Сосновке отключали каждый второй вечер, и жёлтый, дрожащий свет ложился на стол, на лица, на руки, делая их похожими на старые, выцветшие фотографии. В воздухе витал аромат картошки и грибов, смешиваясь с запахом керосина и воска от старой свечи.
Яшка дремал на печке, свернувшись калачиком и выставив наружу только кончик хвоста, который изредка подрагивал, выдавая, что кот не спит, а просто притворяется, чтобы ему не мешали подслушивать. Его усы слегка шевелились, будто он во сне продолжал что‑то обнюхивать.
— Варь, — сказал Денис, отодвигая пустую тарелку и кладя вилку на стол с тем стуком, который бывает у людей, когда они собираются сказать что‑то важное, заранее зная, что собеседник начнёт возражать.
Варвара подняла глаза от кружки с мятным чаем, который давно остыл, но она всё равно держала его в ладонях. Чай уже не отдавал теплом, но прикосновение к кружке успокаивало.
— Нет, — ответила она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. Она сжала пальцы вокруг кружки, чувствуя, как шершавые края касаются кожи.
— Я не спрашиваю разрешения, — Денис покачал головой и подался вперёд, положив локти на стол. Его руки лежали на столешнице. — Я говорю, что пойду.
— Денис, это опасно. Сущность может зацепить тебя, затянуть в зеркало, как того, кто носил крест с могилы. Метка на моей руке — это дверь для неё. Если ты будешь рядом, она сможет войти и в тебя.
— А если ты упадёшь, потеряешь сознание? — Денис повысил голос, и Яшка на печке замер, перестал дышать, только ухо его дрогнуло. — Если Яшка не справится, если Марфа опоздает? Кто тебя вытащит? Я не хочу остаться в стороне, а потом всю жизнь жалеть, что не был там, когда ты нуждалась.
— Я не могу рисковать тобой, — Варвара встала, отошла к окну, прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу. За окном чернела осенняя ночь, холод стекла пробирал до костей, но Варвара не отстранялась, ей нужно было это ощущение, чтобы сохранить ясность мысли.
— А если ты пострадаешь, я себе прощу? — он подошёл, встал за её спиной, и она почувствовала тепло его тела через свитер, через стену невысказанных слов, которая держала их друг от друга. Его дыхание коснулось её волос, и на мгновение всё вокруг затихло, даже ветер за окном.
Варвара замерла, прижавшись лбом к холодному стеклу. Она повернулась, и в свете керосиновой лампы её глаза блеснули от того, что веки защипало, и Варвара не успела спрятать эту слабость. Слеза скатилась по щеке, оставив за собой влажную дорожку, и она быстро смахнула её, будто стыдясь.
— Ты плачешь? — он удивился так, будто увидел невозможное, будто кот заговорил на китайском. Денис замер, рука, уже протянутая к её плечу, повисла в воздухе. Его глаза расширились, брови удивлённо приподнялись, а губы чуть приоткрылись.
— Бывает и такое, — прошептала Варвара, и слёзы потекли сильнее.
Денис обнял её, прижал к себе, и она уткнулась носом в его свитер. Ткань была грубой, но тёплой, а запах, именно таким, как она запомнила: деревом, осенними полями и тем особым, мужским теплом, которое не выветривается ни дождями, ни ветрами. Варвара глубоко вдохнула, чувствуя, как напряжение покидает тело, а плечи расслабляются.
— Не плачь, — сказал он, гладя её по спине. Его ладонь медленно скользила вдоль позвоночника, успокаивая, даря ощущение защищённости. — Всё будет хорошо.
— Откуда ты знаешь? — она подняла голову, и их взгляды встретились. В его глазах читалась такая уверенность, что на мгновение она почти поверила.
— Не знаю, — он поцеловал её в макушку, и она почувствовала, как его губы дрожат. Дрожь была едва заметной, но Варвара уловила её и поняла, что он тоже боится. — Но я буду рядом. И кот будет. Марфа на подхвате, с травами. Мы справимся.
Яшка на печке приоткрыл один глаз и сказал, чуть слышно, чтобы не разрушить хрупкую тишину, которая повисла в кухне:
— Справимся, — он зевнул, показав розовый язык, и добавил уже громче, с привычной наглой ноткой: — Но если ты, парень, будешь мешаться под ногами, я тебя самого заколдую. Так что слушайся Варвару и не геройствуй. Твоя задача — светить и подстраховывать, а не в зеркало лезть.
— Договорились, — Денис усмехнулся, не отпуская Варвару, и она чувствовала, как вибрирует его грудная клетка, как бьётся сердце, его дыхание согревало её волосы, а пальцы слегка поглаживали плечо.
Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, отстранилась, но руку его не отпустила, сжала пальцы, переплела с его, шершавыми, мозолистыми, и сказала, уже спокойно, деловито, как о чём‑то решённом:
— Ладно. Будешь на подстраховке. Если увидишь, что я падаю или мечусь — кинь в меня горсть земли.
— А это не больно? — он нахмурился, сдвинув брови.
— Лучше больно, чем остаться в зеркале, — Варвара вздохнула. — И монетку не снимай. Ни за что. Даже если покажется, что я тебя зову — не снимай.
— Не сниму, — он кивнул, провёл пальцем по её щеке, по той самой дорожке, где только что текли слёзы, и поцеловал в лоб, легко, бережно, как ребёнка, которого провожают в первый класс и боятся отпустить.
Варвара закрыла глаза и почувствовала, как этот поцелуй впитывается в кожу, остаётся там, как вторая метка, только не чёрная, а светлая, тёплая, от которой не хочется избавляться.
— Иди спать, — сказала она, отступая на шаг и запахивая плед, который сполз с плеч. Ткань была колючей, шерстяной, с запахом лаванды. — Завтра рано вставать.
— А ты? — Денис не торопился уходить. Он стоял, слегка ссутулившись, и смотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую деталь: выбившуюся прядь волос, тень под глазами, складки на свитере.
— Посижу, подумаю…
Денис кивнул, не стал спорить, и ушёл в прихожую, на раскладушку. Через минуту Варвара услышала его ровное, спокойное дыхание, уснул сразу, вымотался за день, наколол дров, переволновался, но не показал.
Она вышла на крыльцо, укутавшись в плед. Луна ещё не взошла, небо было чёрным, густым, без единой звезды, будто кто‑то накрыл Сосновку тёмным, тяжёлым одеялом. Воздух был холодным, колючим, он проникал под одежду, заставляя ёжиться, но Варвара не уходила. Где‑то вдалеке, за лесом, слышался отдалённый крик ночной птицы, то ли филина, то ли совы. Девушка забрала пуговицу с зеркала и вернулась на крыльцо.
— Пап, — сказала она шёпотом, и голос её, даже тихий, разнёсся в тишине далеко, до самого леса, до болота. — Ты меня слышишь? Я хочу закрыть то, что ты не смог. Тридцать лет назад эта тень убила знахарку, которая пыталась её изгнать. А ты ушёл, потому что знал — не победить? Или потому что понял — время ещё не пришло?
Пуговица потеплела, будто отец, далёкий и невидимый, услышал её и положил руку на голову, как в детстве, когда Варвара боялась грозы и пряталась под его рубаху. Она закрыла глаза, вспоминая этот жест, такой простой, но дарующий столько силы.
— Теперь я попробую, — она сжала пуговицу крепче. — И я не одна. Понял, пап? Я не одна.
Ветер шевельнул голые, чёрные ветки яблони, где‑то в ночи ухнула сова, один раз, коротко, будто спросила: «Ну что, готова?». Звук эхом разнёсся по округе, заставив Варвару вздрогнуть.
В доме Тамары Васильевны не горел свет, но Варвара знала: соседка тоже готовится к бою, и видимо поэтому укатила в город.
«Пусть, — подумала Варвара, вставая с крыльца и заходя в дом, где на печке досматривал сны Яшка, а в прихожей спал человек, который не боялся её темноты. — Мы готовы лучше».
Пуговица в кулаке пульсировала в такт сердцу, как отсчёт последних часов перед решающим боем. Варвара на мгновение задержалась у двери, прислушалась к дыханию Дениса, к тихому сопению кота, к стуку своего сердца и улыбнулась.
Продолжение следует...
Ссылка для поддержки штанов автора)