Картины исчезали со стен Эрмитажа, а экскурсоводам запрещали объяснять, куда. Посетители замечали пустые места и писали доносы на хранителей, уверенные, что полотна разворовывают. О том, что вывозит их само государство, не знал почти никто.
Картина как валютный резерв
Чтобы понять логику происходящего, надо встать на место человека, который в 1929 году отвечал за валюту. Страна начинала индустриализацию. Станки, турбины, целые заводы покупались за границей и только за твёрдую валюту, а её не хватало.
Главным валютным товаром была нефть. Но Политбюро поставило задачу так: половину экспортных поступлений должен дать вывоз нефти и нефтепродуктов, остальное искать где угодно. Где взять вторую половину, если сырья мало, а долг по контрактам растёт?
Ответ нашли в музеях. На стенах Эрмитажа висели десятки полотен, каждое из которых на западном рынке стоило дороже, чем эшелон сырья. И с этого момента картина перестала быть искусством. Она стала строкой в валютном балансе.
Контора с нейтральным названием
Для вывоза создали отдельную структуру. Называлась она «Антиквариат» и подчинялась Внешторгу. Спокойное слово на вывеске скрывало суть: это была машина, превращавшая музейные шедевры в доллары и фунты.
Отбор шёл без участия хранителей. Работников Эрмитажа, по сути, не спрашивали: списки на продажу формировались наверху, а музей ставили перед фактом. Сопротивляться было некому.
Секретность входила в саму операцию, а не сопровождала её случайно. В переписке прямо требовали соблюдать «строжайшую секретность этого дела». Я сверил это по нескольким публикациям документов: формулировка повторяется не раз, и это был порядок, а не нервная импровизация. Полотна снимали тихо, залы редели, а объяснений посетителям не давали. Отсюда и доносы на ни в чём не повинных сотрудников.
Нефтяник, который пришёл первым
Первым в дверь постучал не музейщик и не дипломат. Первым пришёл нефтяник.
Им был Галуст Гюльбенкян, основатель компании Iraq Petroleum. С Советским Союзом он торговал нефтью, и картины всплыли в разговоре именно на нефтяных переговорах. Предложение сделал Г. Л. Пятаков, налаживавший торговые контакты, а живопись стала приманкой к большой сырьевой сделке. Гюльбенкян был известным коллекционером и сразу прислал свой список желаемого: «Юдифь» Джорджоне, «Возвращение блудного сына» Рембрандта, «Персей и Андромеда» Рубенса.
Самые громкие позиции из списка он не получил. Но без добычи не остался. За два года, в четыре этапа, его коллекция пополнилась работами Рембрандта, Рубенса, Ватто, Дирка Боутса, Терборха, Юбера Робера и скульптурой «Диана» Гудона, а вдобавок французским серебром XVIII века.
Доволен не остался никто. Советская сторона считала, что продешевила. Гюльбенкян, в свою очередь, считал советских агентов непрофессиональными и в письмах отзывался о них резко. Сделка, где недовольны обе стороны, почти всегда означает, что у каждой была цель помимо самих картин. Здесь второй целью была нефть: паузу между подписанием и отгрузкой Внешторг использовал, чтобы договориться о сбыте советской нефти через структуры самого магната.
Министр финансов, скупавший тайно
Пока нефтяник торговался за отдельные полотна, на горизонте появился покупатель другого масштаба. И это был человек, от которого подобного ждали меньше всего: действующий министр финансов США Эндрю Меллон.
Действовал он не напрямую. Между ним и «Антиквариатом» встал консорциум посредников: лондонская фирма Colnaghi и нью-йоркская Knoedler and Company. Эти имена на документах и прикрывали, кто настоящий покупатель и откуда взялись картины. Схема знакомая: фирма-ширма встаёт между продавцом и тем, кто не хочет светиться.
В 1930–1931 годах через этот консорциум Меллон купил 21 картину и к концу 1931 года выплатил 6 654 000 долларов. Среди полотен были «Благовещение» Яна ван Эйка, работы Рембрандта, Рубенса, Веласкеса, Веронезе. Одна покупка стала мировым рекордом. «Мадонну Альба» Рафаэля отдали за 2,5 миллиона рублей, около 1,1 миллиона долларов по курсу того времени. Это было первое произведение искусства дороже миллиона долларов. Рекорд продержался тридцать лет. Вместе с ней забрали и второго эрмитажного Рафаэля, «Святого Георгия», за половину той же цены.
А зачем министру финансов огромной страны прятать сделку? Потому что покупать сокровища у Советов в разгар Великой депрессии, когда дома миллионы без работы, было политически взрывоопасно. По словам историка Елены Осокиной, Меллон хранил о покупках «гробовое молчание». Его не пробили ни шумиха в западной прессе, ни обвинения в связях с Советами.
Как тайна обернулась музеем
Молчание не спасло. В 1932 году к Меллону пришли с неожиданной стороны: выяснилось, что он недоплатил казне крупные суммы. Разразился скандал, и с поста министра его сняли.
Дальше он сделал ход, превративший тайного скупщика в национального мецената. Чтобы закрыть претензии и не дойти до суда, Меллон передал свою коллекцию в дар государству и дал деньги на постройку музея. Так в 1937 году возникла Национальная галерея искусства в Вашингтоне, и 21 эрмитажное полотно легло в основу её собрания. Получается, сердце главного художественного музея США набрано из картин, тайно вывезенных из Ленинграда.
Где машина остановилась
Остановили её изнутри, и чаще всего тихо. Хранители Эрмитажа сопротивлялись как могли. Сохранилась история про «Благовещение» ван Эйка: музейщики пытались отбить картину тем, что в требовании на выдачу художник был назван не ван Эйком, а ван Дейком. Формальная описка в бумаге, за которую уцепились, чтобы выиграть время.
Сорвалась и самая дорогая из несостоявшихся сделок. В 1931 году Меллону предложили двух эрмитажных Леонардо да Винчи и «Юдифь» Джорджоне за 3,5 миллиона долларов. Посредник писал ему, что это «единственно ценное, что осталось». Но вскоре Меллон ушёл с поста и перестал покупать. Леонардо и Джорджоне так и остались в Эрмитаже.
К 1934 году распродажа закончилась. Бориса Леграна, директора, которого привели в музей проводить торги, уволили, а его место занял Иосиф Орбели, выступавший против продаж. Машину выключили не потому, что вдруг заново оценили искусство. Рынок в разгар депрессии давал всё меньше, а самые ходовые шедевры уже ушли.
Почему у Рафаэля был курс к доллару
Странность всей истории не в том, что государство продавало картины. Странность в цене. «Мадонну Альба» оценили в рублях, как партию оборудования, и отпустили дешевле рынка как минимум вдвое: так считали сами сотрудники Эрмитажа. Бесценное стало просто строкой бюджета. Вот что прячется за словом «распродажа»: не злой умысел и не глупость отдельных людей, а перевод шедевра на язык валютного плана, где у Рафаэля есть курс к доллару.
Я собирал это по открытым публикациям и работам историков, прежде всего Елены Осокиной, и часть цифр подаю осторожно: оценки общего числа проданных полотен в источниках расходятся, а точный состав отдельных сделок до сих пор уточняют по архивам Эрмитажа. Если вы работали с этими документами или знаете подробности конкретных продаж, поправьте в комментариях, подтверждённое впишу в текст. А если вас в этой истории зацепил не валютный план, а сама фактура расследования, подставные конторы, фирмы-ширмы, спрятанные имена покупателей и трюки с бумагами, то про эту сторону искусства, про ограбления и подделки, отдельно рассказывают на канале «Арт-детектив». Там такие сюжеты и есть главное.