Арт-детектив

31 мая 1564 года в зале Скуолы Сан-Рокко четверо приглашённых художников должны были показать эскизы для центрального овала потолка. Тинторетто эскиз не принёс. Он принёс готовый холст и попросил служителя снять с потолка временную доску. В зале пахло свежей извёсткой: ремонт ещё не закончили, и леса стояли прямо под овалом. На полу лежали свёрнутые картоны Веронезе, Сальвиати и Цуккаро. Аккуратные, подписанные, по всем правилам конкурса. Холст Тинторетто уже был наверху, прикручен к раме. Жюри ожидало увидеть рисунки...

565 экспонатов уехали в Амстердам по обычному выставочному договору. Назад не вернулся ни один. В Алларде Пирсоне они лежали в запасниках десять лет, пока юристы четырёх крымских музеев и Киева спорили, кому отдавать ящики. Я открыл условия договора 2013 года, которые подписывали директора музеев Симферополя, Керчи, Бахчисарая и Херсонеса. Там стоит прямая формулировка: экспонаты возвращаются учреждению, которое их предоставило. Не государству. Учреждению. Эта строчка в десятилетнем разбирательстве оказалась самой неудобной...

В скале есть пещера, которой шесть тысяч лет. Внутри пространство устроено так, что низкий мужской голос там усиливается, а вибрация уходит в стены и потолок. На входе вам говорят: не кричать, не петь, желательно вообще молчать. Так это объясняют сейчас. На Мальте, в посёлке Паола, под обычным жилым кварталом. Под детской площадкой, под балконами с бельём. В 1902 году рабочие копали котлован цистерны для нового дома на улице Бургос. Лопата провалилась в пустоту. Подрядчик решил, что это удобно: можно сбросить туда строительный мусор и продолжить стройку...

Около двухсот копий. Ни одного оригинала. Праксителя в мраморе мы не видели никогда, хотя думаем, что знаем его наизусть. Между IV веком до нашей эры и VIII нашей эры статуя растворилась. Без акта изъятия, без описи пожара, без имени виновника. Просто перестала упоминаться в текстах, как будто её никогда не ставили в круглом храме на мысу. Книд, IV век до нашей эры. Святилище на южном мысе полуострова, круглая ротонда, две двери: с востока и с запада. Это первое, что не сходится с обычной храмовой логикой того времени...

Картина называется «Падение Икара». Икара на ней почти никто не находит. Если открыть репродукцию и не подсказывать, девять зрителей из десяти будут смотреть на пахаря, на овец, на корабль, на закат, и только потом, прищурившись, заметят в правом нижнем углу две голые ноги, торчащие из воды. Это и есть главный герой. Падение длиной в миф уместилось в участок холста размером с ладонь. Сначала факты. Холст, масло, размеры 73,5 на 112 сантиметров, хранится в Королевских музеях изящных искусств в Брюсселе...

В журнале охраны Кюнстхалле стоит запись: 03:22. Через девяносто шесть секунд тех же суток в зале не было уже семи картин. Полиция приехала на девятой минуте, и это, как выяснится, главная цифра в деле. Кража из роттердамского Кюнстхалле (того самого, что принимал выставку коллекции Triton Foundation в октябре 2012-го) до сих пор разбирается как учебный кейс. И не потому, что преступники оказались гениями. Скорее наоборот. Начнём с географии. Кюнстхалле спроектировал Рем Колхас, и здание открыто в 1992 году как выставочный павильон без постоянной коллекции...

8 апреля 1820 года, остров Мелос, поле крестьянина Йоргоса Кентротаса. Из ямы вместе с торсом богини поднимают несколько мраморных обломков, среди них фрагменты рук и кисть, сжимающая яблоко. До Парижа доедет торс. Обломки исчезнут где-то на берегу или в трюме. Это не пересказ легенды. Это пересказ протокола. Протокол подписал офицер французского флота Оливье Вутье, который был при раскопках лично и сделал зарисовки на месте. Зарисовки сохранились. Обломки нет. Сцена выглядит буднично. Крестьянин копает камень для фундамента, натыкается на нишу, в нише лежит расколотая надвое мраморная женщина...

Картину сняли со стены в капелле Контарелли через несколько недель после установки. Заказчик заплатил за работу, но в алтарь её не пустил. Холст ушёл к частному коллекционеру и через триста сорок три года сгорел в подвале Флакбункера в Берлине. В капелле сейчас висит другой «Святой Матфей». Тот, что был первым, известен только по чёрно-белой фотографии 1898 года. Капелла Контарелли в церкви Сан-Луиджи деи Франчези. Сентябрь 1602 года. Караваджо сдаёт центральный алтарный образ. По бокам уже висят «Призвание» и «Мученичество», их приняли...

Каменную плиту весом шестьдесят тонн распилили пилами с алмазной крошкой и порохом. Везли через Нил, Средиземное море и Сену два года. На потолке храма в Дендере, откуда её выломали, остался светлый прямоугольник и копоть по краям. Король Людовик XVIII заплатил за плиту сто пятьдесят тысяч франков. По тогдашнему курсу это годовой бюджет небольшой провинции. За что именно платил король, во Франции тогда ещё не знали: иероглифы Шампольон расшифрует только в сентябре 1822-го, а зодиак уже стоит в Королевской библиотеке с 1822-го...

Архитектор Поль Абади умер в 1884 году, через девять лет после закладки первого камня. К этому моменту от собственно базилики не было видно почти ничего: рабочие восьмой год копали вниз. На уровне фундамента вместо скалы оказалась пустота, размеченная штольнями гипсового карьера. Базилика Сакре-Кёр стоит на холме Монмартр. Это знают все. Но Монмартр в 1870-е годы был не холмом, а решетом: парижане триста лет добывали здесь гипс, из которого делали штукатурку для всего города. Полое тело холма расползалось трещинами и проваливалось целыми участками...

Семидесятилетний старик подписал гравюру именем, которого до этого не было. «Иицу, бывший Хокусай». Это не каприз: подпись на «Большой волне» прямо говорит, что прежний художник умер, а нынешний только учится. И вот тут начинается странность. Самая узнаваемая гравюра Японии, та, что висит репродукцией в каждом втором кафе мира, для своего автора была не вершиной. Она была репетицией. Откроем каталожное описание. Серия «Тридцать шесть видов горы Фудзи», лист с условным русским названием «Большая волна в Канагаве», цветная ксилография, около 1830–1832 годов...

25 апреля 1874 года в сатирической газете «Le Charivari» вышла рецензия, которую автор писал как приговор. Через несколько месяцев слово из её заголовка повторяли на вернисажах с гордостью. Леруа целился в художников, попал в собственное ремесло критика. Я не верю историческим текстам, которые подают эту историю как анекдот про «обиженного писателя и весёлых бунтарей». В этой версии слишком гладкие швы. Давайте посмотрим, что лежит под ней. Леруа был драматургом средней руки и фельетонистом с репутацией остряка...