Моя швейная комната - святая святых. Я лично ее обустроила, сама покрасила стены, швейную машинку после покупки тащила через весь город на своих двоих, в июньскую жару, с пересадкой на автобусе. Захар только рукой махнул:
- Ты бы такси вызвала, Геля.
А я не стала. Хотелось самой, своими руками ее донести от порога до порога, ведь это была моя главная ценность.
Комнату под мастерскую мы сделали из второй спальни. Детская нам была без надобности, что уж тут, и пустая комната стояла немым укором. Я поставила туда машинку, повесила полку для тканей, расстелила на столе светлую клеенку. Первый заказ взяла через неделю: перешить соседке пальто. За ним пошли шторы, юбки, школьная форма к сентябрю. Комната ожила, и мне в ней дышалось легко.
Когда Захар сказал, что племянник его брата приедет на вступительные в институт и поживет у нас, я даже не задумалась. Конечно, пусть живет, зачем в общежитие заселяться, если есть свободная комната. Я сама сложила ткани в шкаф, накрыла машинку чехлом, застелила диван.
Платон приехал в начале июня, нескладный, длинный, с кудрявыми русыми волосами, в черной футболке, которую, кажется, не снимал ни разу за все лето. От него пахло дезодорантом так, что в прихожей щипало глаза. Захар обнял его на пороге, хлопнул по спине:
- Ну, студент, давай, покажем столицу...
***
Экзамены закончились через три недели. Платон, как вышел из института, позвонил Захару и сказал коротко:
- Не прошел. Я в другой институт попробую поступить, дядь Захар. Можно, я пока у вас поживу?
Захар, конечно, разрешил. Мне сообщил об этом вечером, между делом, когда я гладила его рубашку на завтра, и попросил:
- Гель, ну пусть парень побудет тут до осени. Он же не мешает.
Я промолчала. До осени - это еще целое лето. Но Платон и правда не мешал. Вернее, мешал, только по-тихому, так что и придраться вроде не к чему. А к чему придираться, если человек просто живет?
Началось с мелочей. Тарелки после себя Платон не мыл, ставил в раковину стопкой, а стопка их росла, пока я не убирала сама. Холодильник пустел быстрее обычного: я открывала контейнер с голубцами, которые крутила накануне вечером, а там оставались жалкие остатки, хотя я готовила на неделю. Рядом на полке стояла банка с домашним лечо, которое я закатывала в прошлом августе, - Платон ел его ложкой прямо из банки, не разогревая.
Впрочем, дело было не в еде. Я как-то заглянула в мастерскую, которую он теперь называл «моя комната», и замерла на пороге. На диване валялась скомканная простыня, подушка без наволочки. По полу разбросаны кроссовки, провод от зарядки, фантики. На моей полке для тканей теснились его рюкзак, пачка чипсов, наушники. Машинку он сдвинул к стене, а на стол поставил ноутбук.
Я стояла, смотрела на все это, и у меня заныло где-то под ребрами. Особенно когда я увидела, что на швейной машинке лежит мокрое полотенце. Платон сушил на ней вещи! На моей машинке, которую я тащила через весь город, с которой пылинки сдувала.
Я сняла полотенце, сложила, отнесла в ванную. Когда вернулась в комнату, Платон сидел на диване в наушниках, смотрел что-то в телефоне.
- Платон, - сказала я спокойно. - Машинку не трогай, пожалуйста. Не вешай на нее ничего.
Он кивнул, не вынимая наушников.
- И тарелки за собой мой, ладно? Ты же взрослый.
- Ага, теть Гель. Без проблем.
Я вышла с ощущением, что разговаривала со стенкой. Впрочем, кивнул, значит, услышал. Наверное.
Вечером во дворе столкнулась с Зоей Палной из соседнего подъезда и разболталась с ней. Она жаловалась на жару и на своего сына Дениса, которому стукнуло двадцать пять, а он все дома сидел и ничего не делал.
- Я его выставила недавно, - сказала Зоя, затянулась. - Вот прямо так, с вещами. Пока не пнешь, Геля, они не полетят. Только так и надо делать!
Я усмехнулась, покивала. У меня ведь другая ситуация. У меня ведь племянник мужа, временный гость, скоро уедет. А у Зои - это другое, там родной сын, совсем другие масштабы. Меня такое не коснется.
Так я думала, но на следующее утро полотенце снова лежало на машинке.
***
К июлю я совсем замучилась с бытом, ведь мне теперь приходилось убирать за тремя людьми, готовить на троих, один из которых - молодой парень с отменным аппетитом. Я устала стоять у плиты, таскать тяжелые сумки из магазина и собирать по дому разбросанные вещи.
Когда Захар взял отпуск, мне казалось, что станет легче. Рядом муж, можно разделить быт, можно хотя бы вместе ужинать, как раньше. Но Захар с Платоном смотрели футбол, ходили за пивом, выезжали вдвоем на шашлыки и рыбалку. Я же по-прежнему варила супы, резала салаты, мыла за троими посуду, в одиночку шуршала по дому. Платон на таких харчах поправился за месяц, щеки округлились, кудри лоснились. И кажется, он совсем не собирался готовиться к поступлению в другой институт.
Правду я узнала случайно. Болтала как-то по телефону с приятельницей, дальней родственницей моего мужа, и та обмолвилась:
- Жаль, конечно, что Платошку не взяли в этом году в вуз. Его мать говорит, ну ничего, пропустит один год, на следующий поступит...
Она говорила что-то еще, но у меня в голове крутилось только одно: «пропустит один год». А нам сказал, что в другой вуз попробует поступить. Врал, глядя в глаза, жуя мои голубцы. Разве так делают с людьми, которые тебя кормят?
Я дождалась вечера, когда Платон ушел гулять, и сказала Захару прямо:
- Твоя племянник не собирается никуда поступать в этом году, мне Людмила рассказала.
Захар потер затылок, отвел взгляд.
- Ну... может, передумал. Может, работать пойдет или еще куда...
- Захар, твой племянник живет у нас бесплатно, ест за троих, спит в моей мастерской. И, кажется, домой возвращаться не собирается. Ты знал об этом?
Он молчал, потом буркнул:
- Знал. Брат звонил, просил не давить на парня, ему и так тяжело. Так что пусть живет.
Платону, значит, тяжело. А мне не тяжело мыть посуду за здоровым парнем? Не тяжело знать, что мою машинку используют как сушилку для белья? Не тяжело терять заказы, потому что негде шить? Но я этого не сказала. Сказала другое:
- Это не дом отдыха, Захар. Пусть твой племянник в домашние дела впрягается или работу ищет и в бюджет вкладывается. Или уезжает домой первым поездом.
Он поморщился, будто от зубной боли.
- Ну пусть до осени поживет. Что тебе стоит? Ну потерпи, Гель.
Я вышла на балкон, постояла. Воздух был теплый, пахло жженой травой с пустыря за домом. Вернулась в комнату, открыла шкаф. На верхней полке лежал отрез шерстяной ткани, серой, мягкой, дорогой. Я купила его в мае для заказа. Клиентка хотела жакет к юбилею, я пообещала сшить за две недели. А потом приехал Платон, и я позвонила ей, объяснила: «Извините, не смогу вовремя дошить, обстоятельства». Она ушла к другой портнихе.
Ткань лежала нетронутая. Я провела по ней ладонью, и вдруг стало так жалко! Не клиентку, не потраченные деньги, а себя. Впервые за все лето я подумала четко: а что, если сказать Платону, чтобы уехал? Мысль была ясная, короткая, и от нее бросило в жар. Я тут же отогнала: Захар обидится, его брат обидится, вся родня встанет на дыбы. Нельзя же с близкими ссориться, потерплю.
Но отрез в шкаф я не убрала, оставила на виду, на спинке стула, как напоминание о том, чего лишилась: своей мастерской и нормальной жизни.
Захар мои возмущения, видимо, запомнил, потому что через неделю завел разговор за ужином:
- Платон, может, тебе на курсы какие пойти? Автослесарь, компьютерщик, что-нибудь. Чего дома-то сидеть.
Платон кивнул с набитым ртом:
- Ага, посмотрю.
И не посмотрел, конечно.
***
Так мы дотянули до августа. Месяц выдался душный, с грозами через день. Платон к тому времени освоился окончательно, обзавелся приятелями из соседнего дома, чувствовал себя местным. Мастерская стала его берлогой: на столе прижились крошки, пустые пакеты, следы от стаканов прямо на столешнице. Когда это перестало быть моей комнатой и стало его? Чехол с машинки он снял и куда-то засунул, я нашла его чехол потом под диваном, скомканный.
Захар все повторял:
- Он же свой, родственник, Гель. Потерпи.
Я терпела. Ходила на работу в свой офис, возвращалась, готовила, мыла, стирала. По вечерам садилась в спальне с каталогом тканей и листала страницы просто так, без цели, потому что шить все равно было негде. Пальцы тосковали по машинке, по ткани, по ровной строчке. Иногда перед сном я ловила себя на том, что прокручиваю в голове фразу: «Платон, тебе пора». Раз за разом, как заевшую пластинку.
Однажды вечером я пришла с работы раньше обычного, голова раскалывалась от жары. В прихожей стояли чужие кроссовки, две пары. Из мастерской доносился хохот.
Я открыла дверь.
За моим столом сидели двое парней, которых я видела впервые. Перед ними ноутбук, на экране какая-то игра. На столе - пивные стаканы, рядом тарелка с чипсами, огрызок яблока. На полу банка из-под пива, на боку, уже подсохшая лужица. Платон развалился на диване, ноги на подлокотнике.
А моя машинка стояла в углу. Один из парней кинул на нее ветровку.
Я посмотрела на ветровку, потом на стаканы. Перевела взгляд на отрез ткани, который все еще лежал на спинке стула, теперь сдвинутый набок, придавленный чьим-то рюкзаком. На ткани темнело пятно, мокрое, кольцом, от того самого стакана.
Платон поднял голову:
- О, теть Гель. Мы тихо сидим, не переживай.
Он не встал, даже ноги с подлокотника не убрал. Его друзья коротко глянули на меня и вернулись к экрану. Не поздоровались, взглянули на меня как на мебель.
Я молча вышла в коридор, достала из кладовки спортивную сумку, с которой племянник приехал в июне. Вернулась в мастерскую, открыла шкаф, начала складывать его вещи. Парни перестали смеяться, Платон сел.
- Теть Гель, вы чего?
- Экзамены ты не сдал, - сказала я, не оборачиваясь. Голос был ровный, негромкий, и я говорила четко, как по слогам. - В другой институт ты поступать не собираешься. Живешь здесь третий месяц, ешь, спишь, и не собираешься никуда.
Один из парней присвистнул. Платон покраснел.
- Это моя комната, - продолжила я. - Мой стол. Моя машинка. И мне она нужна для работы, а не для сушки чужих полотенец. Сумку я собрала, покупай билет и езжай домой. Утром комната должна быть пустой.
Я поставила сумку у двери, посмотрела на племянника. Платон дернулся, но не нашелся что ответить. Его друзья тихо собирали вещи.
Захар появился в коридоре, услышав голоса. Посмотрел на сумку, на меня, на Платона.
- Гель...
- Не сейчас, Захар, - сказала я и ушла на кухню.
Там я села на табуретку. Руки мелко тряслись, я положила их на колени и прижала друг к другу. В голове было пусто и гулко, как в комнате, из которой вынесли мебель.
***
Платон уехал на следующее утро. Захар отвез его на вокзал, вернулся, разулся в прихожей и ушел в комнату. Он мне ничего не сказала до самого вечера, да и я ему тоже. Дуется? Пусть. Мне было все равно, ведь на душе наконец стало легче.
***
К сентябрю жизнь устоялась. Я вымыла мастерскую до блеска, протерла машинку. Достала тот самый серый отрез и сшила из него жакет - не для клиентки, та давно от него отказалась, а для себя. Это была первая сшитая вещь за все лето. Строчка легла ровно, и пальцы наконец перестали тосковать по работе.
Римма, мать Платона, звонила дважды. В первый раз кричала:
- Ты взрослая женщина, как ты могла при чужих людях Платошу унизить, мальчику стыдно!
Во второй раз голос у нее был потише:
- Платоша работу в вашем городе нашел, приедет скоро, ему бы пожить где...
Я сказала: «
- Я рада за Платона, но жилье пусть в другом месте ищет.
И положила трубку.
К брату Захар теперь ездит один. Меня не зовет, я не напрашиваюсь. Между нами все ровно, вежливо, тихо. Мы словно стали чужими за это время, и я не знаю, можно ли это исправить. Я не могу забыть, как он пользовался моей добротой, сделал из меня служанку для своего племянника.