Рассказ.Глава 1.
Талина проснулась затемно, от того самого толчка внутри — будто кто-то тронул за плечо и сказал: «Вставай. Сегодня сев».
Печь ещё дышала теплом, но в углах уже завелась сырая предутренняя стужа. Она села на лавку, потянулась — высокая, длиннорукая, с косой, которая лежала на груди тяжёлым жгутом почти до пояса.
В избе было тихо. Трофим спал на полатях, отвернувшись к стене. Она видела только его широкую спину в драной исподней рубахе . Рыжие усы торчали из-под одеяла, как два сухих колоска.
— Трофим, — позвала она тихо. — Вставай.
Не шелохнулся. Она и не ждала ответа. Угрюмый был мужик, неразговорчивый. За весь день мог слова два вымолвить: «Подай» да «Ешь». Она привыкла. Восемь лет вместе — привыкаешь ко всему.
Талина натянула юбку — холщовую, серую, в заплатках на коленях, — потом рубаху с длинным рукавом, которую стирала уже невесть сколько раз, пока ткань не стала мягкой, как ветошь. Пояс затянула потуже. Обуваться не стала. Лапти берегла для выхода в село, а в поле — босиком.
Ступила на пол — доски холодные, скрипучие. На цыпочках прошла к двери, толкнула её. Улица встретила темнотой и запахом навоза, сырой соломы и того особенного, весеннего воздуха, когда земля только начинает оттаивать.
Она вышла на крыльцо, вдохнула полной грудью. На востоке только заалела тонкая полоска, похожая на шрам. А вокруг — ни звука. Только где-то далеко брехала собака, да из чьей-то трубы вился дымок, таял в сером небе.
Из соседней избы вышла Дарья — баба лет тридцати, круглая, как бочка, с вечно мокрым платком на голове. Увидела Талину, заулыбалась.
— Ты чего рано так? — крикнула через плетень. — Или не спится?
— Спится, — ответила Талина негромко, и на её лице появилась та самая тихая улыбка, за которую бабы в селе называли её святой.
Не потому что святая, а потому что улыбка у неё была какая-то… не от счастья, а от жалости. Ко всем сразу. — Да дело не ждёт. Сегодня пахать надо.
— Паха-ать, — протянула Дарья, зевая. — Ну паши. Только смотри, Трофим-то твой встанет ли? Он у тебя соня.
— Встанет, — сказала Талина и сама не поверила.
*****
Поле начиналось сразу за околицей. Серое, мокрое, в лужах и прошлогодней стерне. Межами оно было поделено на полосы — кому сколько. Совхоз «Красный луч» назывался, а толку — каждый сам за себя. Норма одна на всех, а силы у всех разные.
Талина пришла первой. Постояла на краю, босые ноги утонули в холодной грязи. Земля чавкнула, облепила ступни липким чёрным тестом. Она даже не вздрогнула. Привыкла уже ко всему с годами.
Она была высокая — выше многих мужиков. Когда вставала на межу, её было видно отовсюду: прямая спина, коса по пояс, ясные глаза — такие светлые, что в них, казалось, отражалось небо даже в пасмурный день. Но одета была бедно. Юбка застирана до дыр, рубаха латана-перелатана, на плечах — старый полушалок.
Кто не знал — подумал бы нищенка. А кто знал — говорил: «Талина? Она работящая. Не смотри, что худая. Силы в ей на троих мужиков».
Подошли другие бабы. Сначала Нюрка — молодая, бойкая, с подбитым глазом (мужик поколачивал). За ней Фекла — старая дева лет сорока, тонкая, как жердь, злая на весь свет. Потом Агафья — широкая, с красными локтями, голосистая. И ещё несколько: кто с граблями, кто с сохой, кто просто так — поглазеть.
— Ну что, девки, — крикнула Агафья, втыкая соху в землю. — Начали?
— Кто тебе девка-то? — огрызнулась Фекла. — Бабы мы. Или забыла?
— Ой, не ворчи, ворчалка. Живот болит, что ли?
Фекла хотела ответить, но не успела. Из тумана вышли мужик.
Среди них — Трофим, видно проснулся недавно
. Его сразу узнавали по походке: тяжёлая, неспешная, голова чуть набок, руки в карманы штанов. Картуз с козырьком надвинут на самые брови, из-под него — рыжие усы, густые, нестриженые. Лицо рябое, хмурое, будто он всю жизнь только тем и занимался, что обижался.
Он прошёл мимо Талины, даже не посмотрел.
— Трофим, — позвала она. — Лошадь взял?
— Ага, — буркнул он, не оборачиваясь. — У председателя.
— У какого?
— У нашего. Зверева.
— А чего у него?
Трофим остановился, повернулся. Глаза колючие, недовольные.
— У всех лошадей нет. Говорю — у него. Поняла?
И пошёл дальше. Бабы переглянулись.
Дарья подмигнула Талине:
— Ох, тяжёлый у тебя мужик. Как мешок с камнями.
— Ничего, — сказала Талина тихо. Она улыбнулась своей улыбкой — той, что жалела. — Оттает.
****
Солнце поднялось уже выше, когда началась настоящая работа. Бабы рассыпались по полосам, мужики запрягали лошадей — своих и чужих. Стоял крик, хохот, мат — всё вперемешку.
Агафья, как самая голосистая, затянула частушку, грязную, про председателя и его секретаршу. Бабы заржали. Нюрка подхватила, Фекла фыркнула, но тоже улыбнулась, хоть и злая была.
— А Талина чего не поёт? — крикнула Дарья. — Немая, что ли?
— Поёт, — ответила Талина, не поднимая головы. Она шла за сохой, врезая лемех в сырую землю. Руки налились тяжестью, ноги скользили по грязи, но она держалась ровно, как натянутая струна.
— Да песни мои не такие весёлые, как ваши бабоньки.
— А какие?
— Тяжёлые.
Замолчали. Только слышно было, как чавкает земля под ногами, как поскрипывают оглобли, как дышат лошади. И где-то вдали — крик петуха, хотя было уже далеко за полдень.
Трофим пахал по соседней полосе. Не смотрел на неё, не говорил ничего. Только когда лошадь остановилась, он ударил её кнутом — раз, другой. Молча.
— Не бей, — тихо сказала Талина.
Он услышал. Повернулся. Усы его шевельнулись.
— Не твоё дело.
— Живая она.
— Знаю, — ответил он и ударил снова.
Талина опустила голову. Земля под ногами была холодная, скользкая, но она чувствовала её тепло — глубоко, там, где ещё не оттаяло, но уже дышало. Она ступила босой пяткой на борозду, оставляя след. И показалось ей — земля приняла этот след, запомнила.
— Глядите-ка, — засмеялась Агафья откуда-то слева. — У нашей Талины ноги красивые. Муж-то ценит?
Бабы заржали. Талина покраснела — не от стыда, а от неловкости.
— А ну вас, — махнула рукой. — Работайте.
— Работа-аем, — протянула Дарья. — Только не вывезешь ты одна, Талина. Слышишь?
Тут надрываться надо, а ты… тихая, как мышь.
— Тихая не значит слабая, — ответила Талина.
Подняла соху, вонзила в землю снова. Лемех вошёл с хрустом, разрезая дёрн. Пот выступил на лбу, скатился по переносице, упал в грязь. Она вытерла его тыльной стороной ладони и снова улыбнулась — той самой, тихой, от которой бабы не знали, плакать им или смеяться.
Ветер донёс запах полыни и вереска.
Где-то за оврагом запел жаворонок — высоко, тоненько, над пустым ещё полем. Талина замерла на миг, подняла голову, посмотрела на небо. Оно было низкое, серое, но в одном месте прорвалось солнце — и ударило лучом прямо в её лицо.
Она прищурилась. Ясные глаза блеснули — не слезой, а тем упрямым светом, который бывает только у тех, кто решил выжить назло всему.
— Ну, — сказала она земле. — Помогай.
И земля ответила. Тихо. Почти беззвучно. Но Талина услышала — как она вздохнула под лемехом, как перевернулась пластом, открывая чёрное, живое нутро.
К вечеру руки отваливались.
Спину ломило, шею не повернуть. Трофим ещё с обеда ушёл — сказал, что «дело есть», и пропал. Бабы расходились по домам: кто с песней, кто с руганью.
— Завтра опять, — вздохнула Нюрка. — И послезавтра. И всегда. Пока не сдохнем.
— Не сдохнем, — поправила её Талина. — Доживём.
— Ты веришь?
Талина помолчала. Потом кивнула:
— Верю.
Она осталась на поле одна. Села на межу, опустила ноги в холодную грязь. Коса упала на землю, смешалась с прошлогодней травой. Она провела рукой по земле — медленно, как по живому телу.
— Спи, — прошептала. — Завтра опять пойдём.
Земля молчала. Но Талина знала — она тоже её слушает.
Так начался этот сев. И ни Талина, ни земля не знали тогда, что он будет последним перед большой бедой. Но это случится потом. А пока — тихая улыбка, босые ноги и твёрдый шаг по чёрной, живой, бесконечной полосе.
*****
Прошла неделя. Земля оттаяла окончательно, стала податливой, как тесто. Но легкости не прибавилось — напротив, каждый новый день выворачивал баб наизнанку. С утра до вечера поле гудело, как растревоженный улей.
Талина теперь вставала ещё затемнее.
Трофим больше не ждал, когда она его позовет — сам слезал с полатей, молча натягивал картуз, закручивал усы и выходил на крыльцо курить. Папиросы у него были свои, из махорки, заваренной на кипятке. Он смолил густо, подолгу, разглядывая низкое небо.
— Идёшь? — спрашивала Талина, уже стоя у калитки с сохой на плече.
— Иду, — отвечал он. И больше ни слова.
В поле их делили на пары.
Трофима с его лошадью поставили на дальнюю делянку — ту, что у оврага, где земля каменистая и соха тупится о корни. А Талину оставили здесь, на ближней полосе, вместе с Дарьей и Агафьей.
Мужиков рядом почти не было — только старик Егор, который уже на два колена согнулся, да Кузьма, вечно пьяный, с красным носом и руками-крюками.
— Чего это твоего Трофима угнали? — спросила Дарья, когда они втроем начали борозду. — Аль провинился?
— Не знаю, — сказала Талина. Она шла впереди всех, высокая, прямая, коса по спине хлестала.
— Председатель велел.
— Зверев-то? — Агафья сплюнула. — Ох, гад. Он завсегда так: кого не любит — на камень посылает.
— А он кого любит? — хмыкнула Дарья.
— Одну себя, — засмеялась Агафья. — И свою секретаршу. Слышали, девки? Говорят, она ему штаны гладит.
И не только штаны…
Бабы заржали так, что грачи в ближней роще вспорхнули.
Талина улыбнулась своей тихой улыбкой. Не потому, что было смешно. А потому, что смех баб — он как огонь в костре: если не подбросить, то погаснет.
А без него в поле — смертная тоска.
— А ты, Талина, — вдруг спросила Нюрка, которая подошла сзади с граблями. — Ты своего боишься?
— Кого? Трофима?
— Ну да. Он же молчаливый. Страшно с такими.
Талина остановилась, перевела дух. Поставила соху вертикально, оперлась на рукоять. Ветер шевельнул её косынку, выбил прядь светлых волос из-под тесьмы.
— Бояться я перестала давно, — сказала она. — Мы вместе восемь лет. За это время можно всё узнать. Или ничего.
— А вы что — не узнали? — прищурилась Агафья.
Талина помолчала. Посмотрела на свои босые ноги, черные от земли, на пальцы, облепленные грязью, на подол юбки — мокрый, тяжелый.
— Узнала, — тихо сказала она.
— Что он тоже живой. И тоже боится.
— Чего он боится? — удивилась Дарья. — Он же мужик.
— Себя, — ответила Талина. И снова взялась за соху.
*****
К полудню приехал председатель. На телеге, с кнутом, в своей кожанке — хотя было уже тепло, даже жарко. Лицо у Зверева было красное, глаза маленькие, как щелочки.
Он остановился на меже, окинул взглядом поле. Увидел Талину — и позвал:
— Эй, Талина! Подь сюда.
Она оставила соху, пошла. Ноги увязали в пахоте, подол тянулся следом.
— Слушай, — начал Пётр, не слезая с телеги. — Норму опять подняли. Свыше, из района. Твоя полоса — шесть гектаров за три дня. Управишься?
— Одна?
— С бабами.
— Бабы тоже не железные, — сказала Талина.
— Да и у них свои полосы.
Зверев посмотрел на неё сверху вниз. Взгляд скользнул по её лицу — ясным глазам, тихой улыбке, — потом по косе, по худым плечам, по заплатанной рубахе.
— Упрямая ты, — сказал он. — Как лошадь. И такая же худая. Трофим-то тебя кормит?
— Кормит.
— Чем? Гречкой с лебедой? — он хохотнул. — Ладно. Сделай, что прошу. А я твоего мужа переведу на хорошую землю.
Договорились?
Талина покачала головой.
— Не надо, Пётр Кузьмич. Мы сами.
Он сплюнул.
— Дура. Я тебе по-хорошему. А завтра приедут из района — спросят, почему план провален
. Кого первого запишем? Тебя. Ты поняла?
Она поняла. Но ничего не ответила. Только улыбнулась — своей тихой, жалкой улыбкой.
И пошла обратно в поле, не оборачиваясь.
— Ну и чёрт с тобой! — крикнул Зверев вдогонку.
И хлестнул лошадь. Телега заскрипела, застучала по колдобинам, и вскоре председатель скрылся за поворотом.
****
Вечером, когда солнце уже село за овраг, бабы собрались у колодца. Мыли ноги, смеялись, обменивались новостями.
— Слышали? — сказала Агафья, вытирая красные ступни подолом. — У Клавдии муж из города вернулся.
Говорят, с деньгами. И с финкой.
— На кого ему финка? — спросила Нюрка.
— На неё, — засмеялась Дарья. — Клавка-то гулящая. С председателем, говорят, путалась.
— Да ну? С Зверевым?
— А то! Он бабник ещё тот.
Помните, в позапрошлом году девку одну…
— Тише вы, — оборвала Фекла. — Языки длинные. Услышит кто — не сносить голов.
— А ты, Фекла, молчи. Ты у нас святая, — огрызнулась Агафья. — Как Талина.
Все посмотрели на Талину. Она сидела на бревне, спустив ноги в корыто с водой. Босая, худая, с косой, которая теперь расплелась и лежала на плечах тяжёлой волной. Глаза ясные, и в них — не злость, не усталость, а что-то другое. Тишина.
— Что вы на меня смотрите? — спросила она негромко. — Не святая я. Такая же, как вы.
— Нет, — сказала Дарья вдруг серьёзно. — Ты другая. Ты как земля: на тебя наступят, а ты молчишь. Тебя пашут, а ты родишь. Это в нас, в бабах, такое.
Но в тебе — больше всех.
Талина опустила глаза. Коснулась рукой воды, провела по своим пальцам — чёрным от земли, с обломанными ногтями.
— Или меньше всех, — прошептала она. — Не знаю.
В корыто упала звезда — не настоящая, а отражённая, с неба, которое уже потемнело. Талина смотрела на неё, пока та не погасла. И тогда она встала, вытерла ноги подолом, надела старые лапти, которые ждала для выхода.
— Пойду, — сказала. — Трофим заждался.
— Он ждать не умеет, — хмыкнула Агафья.
— Умеет, — улыбнулась Талина. — Просто молчит.
И пошла по тропинке к своей избе. А бабы ещё долго сидели у колодца, глядя ей вслед.
****
Трофим сидел на крыльце, курил. Огонёк папиросы то вспыхивал, то гас, освещая его угрюмое лицо, рыжие усы, картуз набекрень.
— Поздно, — сказал он, когда она подошла.
— Да, — согласилась Талина.
Она села рядом, прислонилась плечом к плечу. Он не отодвинулся. Курил дальше.
— Зверев приходил, — сказала она. — Норму поднял.
— Знаю.
— Ты почему не заступился?
Трофим выдохнул дым в небо. Долго молчал.
— Не за что заступаться, — сказал наконец.
— Ты сама справляешься.
— А ты? — она повернулась к нему. — Ты где сегодня был? Я тебя не видела.
— На камнях. — он ткнул пальцем в сторону оврага. — Там не земля — там зубы драконьи. Соха ломается.
— Может, поменяемся?
— Не надо. — Он встал, затушил папиросу о подошву.
— Пошли ужинать.
В избе было темно. Талина зажгла лампу , поставила на стол чугунок с кашей — гречневой, с лебедой, густой и пахучей. Трофим сел, не сняв картуза. Хлебал молча. Она тоже молчала. Только слышно было, как ложки скребут по чугуну.
— Талина, — вдруг сказал он.
— Что?
— Ты… — он замялся. Усы шевельнулись. — Ты не слушай баб. И Зверева не слушай.
— А что слушать? — спросила она тихо.
Он поднял глаза. Впервые за день. В них была тоска — тяжелая, как тот камень на овражной полосе.
— Себя слушай, — сказал он и отвернулся.
Ночью, когда Трофим захрапел на полатях, Талина вышла на крыльцо. Села на ступеньку, обхватила колени руками. Босые ноги она спрятала в подол — от росы, которая уже выпала.
Над полем висела луна. Серпастая, острая. И земля под луной была чёрная, бесконечная, дышащая.
— Не спится, — прошептала Талина. И ей показалось, что земля ответила. Не словами, а тем, как поднимается пар от борозд, как пахнет полынь, как далеко-далеко, у оврага, возится не то зверь, не то ветер.
Она долго сидела так. И когда совсем закоченели ноги, она встала, вернулась в избу, легла рядом с Трофимом. Он не проснулся, но во сне придвинулся ближе, накрыл её своей тяжелой рукой, как мешком.
Талина закрыла глаза.
И впервые за эту неделю — уснула без снов.
*****
Проверять нормы приехали на третий день после поднятия плана. Верхом на двух лошадях: рыжей кобыле с хромой ногой и гнедой, которая косилась на людей вокруг,своим лиловым глазом.
Верховые были двое — уполномоченный из района, Игнат Сергеич, и при нём писарь Митька, парень лет двадцати, весь в прыщах, с вечно мокрыми губами.
Игнат Сергеич слез с лошади у крайней избы, крякнул, поправил гимнастёрку — она была на нём мятая, в пятнах. Видно, ехали долго. Зверев уже тут как тут, бежит от конторы, шапку наотмашь.
— Игнат Сергеич, дорогой! С приездом! Мы вас ждали.
— Вижу, что ждали, — буркнул уполномоченный, оглядываясь. — Хлебом пахнет?
Нет. Грязью пахнет. Показывай поле.
Пошли пешком. Зверев впереди, уполномоченный за ним, Митька с бумажкой сзади. Кобылу привязали к плетню, Гнедой сам отвязался, побрёл к колодцу.
*****
Талина в тот час стояла на своей полосе.
Солнце уже перевалило за полдень, земля подсохла и стала тяжёлой. Она вела соху одна, без лошади — Трофима опять послали на каменистую делянку, ту, что у оврага, где лошадь еле ноги волочит. Рука правая затекла, левая кровоточила от лопнувшей мозоли.
Коса растрепалась, висела до пояса.
Босая, ноги чёрные от земли, и подошвы уже не чуют холода — онемели.
— Талина! — крикнула Дарья от межи.
— Глянь, кто идёт!
Талина выпрямилась, вытерла лоб плечом. Увидела вдали три фигуры: Зверев спешит, за ним какой-то мужик в гимнастёрке, за тем парень с бумажкой.
— Из района, — шепнула Агафья, подбежав сбоку. — Нормы мерить. Ох, чует моё сердце, всыпят кому-нибудь.
— За что всыпать? — сказала Талина. — Не украли ничего.
— За недовес. Дура ты, Талина. У них палка своя, не наша.
Подошли ближе. Игнат Сергеич остановился на меже, оглядел поле. Потом перевёл взгляд на баб.
Талина стояла ближе всех, высокая, худая, с косой на плечах. Глаза ясные, смотрит спокойно.
— Чья делянка? — спросил уполномоченный, кивнув на неё.
— Моя, — ответила Талина. — Талина Кротова.
— С мужем вдвоём?
— Да. Он там, — она махнула рукой в сторону оврага. — На камнях.
Игнат Сергеич вытащил из-за пазухи верёвку с узлами — самодельную меру. Прошёлся по её полосе, считая шаги.
Митька записывал.
— Плохо идёшь, Кротова, — сказал уполномоченный, вернувшись. — По норме ты должна была к сегодняшнему дню дойти вон до того куста, — он ткнул пальцем вдаль.
— А ты на три сажени не дошла.
— Камень в земле, — тихо сказала Талина. — Кремень, с бараний бок. Вокруг него обходила.
— Камень, — усмехнулся Игнат Сергеич. — У всех камни, а ты одна не успеваешь. Плохо работаешь, Кротова.
Зверев тут же подскочил:
— Игнат Сергеич, она у нас работящая.
Правда, камень там. Я сам видел.
— Молчи, — оборвал его уполномоченный. — Твоё дело — план дать. А выполнять — её.
Он повернулся к Талине, посмотрел на её босые ноги, на лопнувшие мозоли, на тихую улыбку.
Та улыбка его почему-то раздражала.
— Ты чего улыбаешься? Смешно тебе?
— Нет, — сказала Талина. — Не смешно. Просто у меня лицо такое.
— А надо, чтобы другое было.
Работать надо, а не улыбаться.
Она промолчала. Игнат Сергеич ещё раз прошёлся мерой, покачал головой.
— Завтра к вечеру дойдёшь до оврага. Поняла? А не дойдёшь — заберём лошадь у твоего мужа.
Пусть пешком пашет.
— У нас и так лошади нет, — сказала Талина. — Мы пешком.
Уполномоченный прищурился. Посмотрел на Зверева. Тот замялся.
— Лошадей не хватает, Игнат Сергеич… На всех не напасешься…
— А ты напаси. Это не моя забота, твоя. — Он сплюнул. — Всё. Пошли дальше, Митька. И чтоб к вечеру завтрашнего — у оврага, Кротова. Смотри у меня.
И ушли. Пыль подняли, но не густо — сухая земля, не летит.
Бабы обступили Талину.
— Ох, стервец, — сказала Агафья. — Игнатом звать?
Игнатами всегда сволочи были.
— Тише ты, — осадила Дарья. — Услышит.
— А чего услышит? Уехал уже.
— Слышать умеют и издалека.
Талина молчала. Стояла, опершись на соху. Потом перевела дух.
— Ничего, — сказала. — Дойду. Четыре сажени — не десять вёрст.
— Ты не дойдёшь, — сказала Фекла зло. — Ты уже на ногах не стоишь. Вчера чуть не упала. Я видела.
— Упаду — встану, — ответила Талина. — Земля мягкая.
Она взялась за соху, налегла грудью. Лемех вошёл в землю, разрезал пласт. Ноги утонули по щиколотку.
Пошла, не оглядываясь.
*****
Трофим узнал обо всём вечером. Сидел на крыльце, курил. Талина стояла перед ним, чуть согнувшись — спина болела.
— К завтрашнему вечеру, — сказала она. — Иначе лошадь заберут.
— Какую лошадь? — спросил он угрюмо.
— У нас нет лошади.
— Ту, что тебе дали на камнях.
Трофим выдохнул дым в небо.
— Не отдадим. Я завтра к тебе приду.
— Нельзя. Он сказал — моя полоса. Моя и всё.
— А я без спросу.
— Увидят — обоим достанется.
Трофим замолчал. Долго крутил в пальцах папиросу, пока та не погасла.
— Талина, — сказал он наконец. — Ты иди спать. Я подумаю.
Она вошла в избу, легла на лавку. Не спалось. Слышала, как за стеной он ходит, скрипит половицами. Потом затих. Потом снова вышел курить.
А утром, когда она проснулась, Трофима в избе не было. Картуз висел на гвозде, усы не кручены — значит, ушёл рано, наспех.
*****
На поле она пришла затемно.
И увидела: по её полосе уже кто-то прошёл. Свежая борозда, почти на две сажени, тянулась от межи до середины делянки. Следы — не её, крупные, мужские. Кто-то пахал ночью.
— Трофим… — прошептала она.
У оврага, на дальней полосе, чернела одинокая фигура. Маленькая, согнутая. Он пахал без лошади. Сам запрягся в соху, как лошадь, и тянул, потому что его лошадь могли забрать.
Талина стояла, смотрела. Глаза защипало. Но она не заплакала. Не умела.
Взяла соху, пошла по той свежей борозде, что оставил Трофим. Земля под ногами была тёплая — после мужского следа она всегда дольше хранит тепло.
К вечеру она дошла до оврага. Опоздала на час — солнце уже село, когда лемех упёрся в крайний куст. Но она дошла. Упала на колени, погладила землю.
— Спасибо, — сказала. Не то земле, не то Трофиму, не то себе.
Игнат Сергеич не пришёл проверять — уехал ещё с утра, махнул рукой: «Ладно, в другой раз досмотрим». Зверев только глянул на овраг, крякнул и ничего не сказал.
Бабы подошли к Талине, когда она возвращалась.
— Молодец, — сказала Агафья. — Выдюжила.
— Не я, — ответила Талина тихо. — Он.
— Кто — он? — не поняла Дарья.
Талина оглянулась на овраг. Там уже никого не было. Только тёмное поле, и над ним — первая звезда.
*****
Ночью Трофим спал на полатях, уткнувшись лицом в стену. Талина поднялась на цыпочках, накрыла его старым тулупом. Он не проснулся, только вздохнул во сне тяжело, по-звериному.
Она села на крыльцо. Босые ноги положила на ступеньку. Ночь была тёмная, безлунная. Только звёзды. Много звёзд.
— Живая ты, — прошептала она полю.
— Знаю, живая.
Поле молчало. Но она чувствовала — оно слушает.
Так Талина с Трофимом вдвоём, в ночи, перепахали чужую норму.
И никто не узнал, как это было. Только земля, да звёзды, да старая берёза у оврага, что стояла криво, как вопросительный знак.
Продолжение следует .
Глава 2