Аким вернулся в родное село в начале июня 1922 года после трехлетнего отсутствия.
Он и сам не знал, как выжил, сражаясь за свободу и равенство. Дважды был в госпиталях и один раз полег с тифом, но его выходила медсестра, пожилая женщина, которую, как говорили, сама старуха с косой боялась.
Три года прошло, как покинул он свой родной дом, оставив в избе жену Шурочку, которая за два года, прошедшие со дня свадьбы, не сподобилась родить ему ребенка.
Подойдя к избе, когда уже стемнело, он увидел свет в окошке, что шел от лучины. Аким постучал и за дверью раздался знакомый до боли голос.
- Кого там черти принесли?
- Шура, - сказал Аким. - Открывай. Я вернулся. Муж твой, Аким.
Наступила тишина, на миг Акиму показалось, что он избой ошибся - чего она не отворяет? Он еще раз было занес руку, чтобы постучать, но тут дверь отворилась и показалось лицо Шурочки. Все такая же молодая и красивая, какой он её и оставил...
Она стояла на пороге в застиранной сорочке, босая, волосы её были распущены, а в глазах вдруг промелькнул страх.
- Живой, - прошептала она. - Неужто живой, Аким...
И вместо радости в голосе послышалось нечто другое, чего Аким не смог бы назвать тогда, но что понял позже - отчаяние. Словно она вовсе не рада была ему.
- Домой-то пустишь?
Она отступилась и Аким, войдя в горницу, с горечью подумал, что жена не бросилась ему на шею, вместо этого она налила в кружку молока, отрезала кусок хлеба и положила на стол вареные яйца, велев ужинать с дороги.
- Не ждала никого, потому ничего не готовила.
- Я не хочу есть, устал шибко... Где мама? Почему она меня не встречает?
- Год назад я матушку твою схоронила. Голод страшный был, сама едва выжила.
Аким помрачнел. Слеза скатилась по его щеке, но он быстрым движением смахнул её. Мама... Когда-то она рыдала, просила его не уходить, но он, Аким, движимый решимостью и отвагой, а так же большим желанием внести свой вклад в становление новой страны, ушел даже не попрощавшись, потому что мать грозилась лечь поперек дороги и не пускать. Ночью ушел, пока она спала, простившись лишь с женой.
- Где ты был, Аким? - она села напротив него и посмотрела в глаза.
- Я тебе позже все расскажу. Мне надо только поспать. Веришь ли, дошел до дома, а силы покинули. Думал, обниму жену и мать, и спать завалюсь... А всё остальное - потом...
- Ну потом, так потом. Ложись в кровать, - он понял, что ее слова были сказаны с облегчением, словно ей не терпелось, чтобы он уснул. Ему надо лечь, подумать над этой встречей. Отчего она холодна так?
Другие картины, совсем другие рисовал он у себя в голове, представляя их встречу после трехлетней разлуки!
Он лег на постель, которая пахла травами. Постель, которую когда-то они делили с Шурочкой... Закрывая глаза, Аким почувствовал, как вновь слеза скатилась по его щеке. Он плакал по матери, с которой не успел проститься. Возле печи возилась Шура, потом она и вовсе вышла и села на крыльцо. Аким лежал, думая о том, что сходит к матери на могилу, покается, а потом... Баньку истопит, стакан браги махнет, да расскажет жене о том, как он воевал, как предателей выискивал, как в госпиталях лежал. И быть может, она придет в себя и прильнет к нему, как раньше, скажет о том, что любит, что ждала его...
Только об этом он успел подумать и тут же уснул крепким сном.
Утром, когда Шура управилась и стала готовить кашу, Аким подошел к ней и обнял со спины. Жена будто дернулась, словно он обжег её.
- Шурочка, ты чего? Вчера был у тебя очумелый вид, я понимаю, от неожиданности ты так себя вела. А сейчас-то чего?
- Это у меня-то очумелый вид? - Шура повернулась и отстранилась от мужа. - Ты на свой-то вид посмотри. Аким, я ведь уж похоронила тебя. А ты вот, живой. Пришел и стоял на крыльце, будто привидение, когда я уже ждать перестала.
- Живой, а ты будто и не рада.
- Я оплакала тебя уже, Аким. Ты живой, я вижу. А что же ты мне ни письма, ни строчки не прислал, коли здравствовал? Не спрашивал, как нам с твоей матерью тут живется...
- А как бы я тебе прислал, ежели не грамотен я? И ежели ты тоже читать-писать не умеешь.
- Неужто посреди тебя грамотных не было? Люськин мужик ей каждые два месяца весточку слал, а врач наш, Серафим Демьянович читал их. И писал он под Люськину диктовку ответы.
- Не до писем было как-то. Ты не понимаешь, что такое Гражданская война. Когда не знаешь где свой, а где чужой. Когда ты человеку доверился, а он тебя предал, сдал. И в госпиталях как-то не до писем было - радовался, что выжил. Но почему вот ты такая чужая, Шура?
- Потому что я отвыкла от тебя...- и затем повторила: - Потому что я тебя уже не ждала...
- Но вот я здесь, Шура. И быть может, найдется у тебя для мужа ласковое слово?
Шура чувствовала себя хуже некуда, ей было и стыдно перед мужем, и злость на него брала за то, что так долго не было от него вестей. Она просто промолчала и стала накладывать кашу.
****
Когда они поели, Аким спросил у Шуры:
- Кто сейчас у нас власть? В ревкомитете те же лица или другие уже?
- Нет теперь здесь ревкомитета. Теперь у нас сельский совет имеется. Там всё.. И участковый сидит, и врач лечит, и учет на каждого сельского там же ведется. В доме бывшего купца Ларкина.
- А заведует сельским советом кто?
- Анатолий Горелов.
- Этот тот, что в девятнадцатом, незадолго до моего отъезда власть новую прибыл устанавливать? Из себя видный, языкастый. Бабы от него млели, помню я.
- Он самый, - ответила жена и стала убирать со стола, не глядя на него. - С Верой он гуляет.
Аким встал, посмотрел на её спину и внутри у него всё кипело. Хотелось схватить ее, развернуть, встряхнуть как в первый год их свадьбы, когда она капризничала и дулась. Но что-то остановило. Будто перед ним была чужая женщина, которую он впервые видит.
- Ладно, я скоро вернусь. Схожу, отмечусь, что жив-здоров. А где мать лежит?
- От часовни направо, в третьем ряду увидишь, крест подписан.
Он натянул сапоги, вышел на крыльцо и пошел в сторону бывшего дома купца Ларкина. Где он находится - Аким знал. Вместе с другими односельчанами он сам лично изгонял его из просторной избы после революции.
- Аким, ты ли это? - услышал он голос и обернулся.
У своей калитки стояла Вера, подруга его жены.
- Я. Здравствуй, Вера.
- Живой... - она посмотрела на него сперва радостно, а потом глаза её стали печальными. - А Шурочка уж сколько тебя оплакивала, как уж она рыдала, когда шли месяцы, и год вот уж прошел, второй, а тебя не было. Она и матушку твою схоронила, а тебя все нет и нет. А сейчас куда ты идешь?
- В сельский совет. Он же теперь на месте ревкома.
- К Анатолию Васильевичу?
- К нему.
- Ну иди, иди. Я заскочу как-нибудь, расскажешь, где ты пропадал все три года.
****
В сельском совете, в одной из бывших спален дома купца за столом в углу сидел молодой человек и переписывал что-то в толстую амбарную книгу. Увидев Акима, он замер и уставился на него, как на привидение.
- Вы... вы кто?
- Аким Бережнов. Неужто не узнали? Три года назад уехал я, и теперь вот вернулся. Всё, хватит, навоевались. Теперь вот жить хочу спокойно, с женой родненькой, детишек нарожаем. Есть у нас работа в селе?
Анатолий задумался, а потом кивнул:
- Есть. Артель у нас есть, мы свеклу и морковь на полях выращиваем, в этом году картофель посадили. Конечно, рабочие руки всегда нужны.
- Так записывай, Анатолий Василич. Пару-тройку дней отдохну, оклемаюсь, и буду готов к работе.
- Вот и хорошо. А теперь ступай, Аким, работы невпроворот.
Аким вышел. Постоял на крыльце, а потом отправился к погосту. Он хотел найти могилу матери и теперь шел, не скрывая слез - казалось, до него только сейчас окончательно дошло, что больше не увидит он маминых глаз, не почувствует на себе теплоту её рук.
Он нашел ухоженный холмик без сорняков, где на деревянном кресте было написано имя матери. Видно, что Шура хорошо за погостом ухаживала. А потом направился к реке, где он с Шурочкой гулял до свадьбы, к старой березе, что почти склонилась к воде.
Аким сел на берег и сунул ноги в воду, а сам задумался. Он вернулся домой, только ждал ли его кто-то? Матери больше нет, отца он потерял, когда еще маленький был. Ни братьев, ни сестер не было. Только вот Шурочка одна, и всё.
"Боится она. А чего меня боятся, коли муж я ей родной? В глаза не глядит, от рук моих увиливает, словно обжигаю я её прикосновениями."
Он сидел так, наверное, пару часов. А когда вернулся домой, увидел во дворе жену, которая стирала в корыте его рубахи, что достала из сундука.
- Шура. Скажи мне правду. Я что, не вовремя вернулся? - он присел на лавочку и стал набивать трубку табаком.
Она замерла, потом повернулась к нему и сказала:
- Ты чего такое говоришь? Как хозяин дома может прийти не вовремя?
- Вот и я думаю - как же так вышло?
Аким затянулся табаком, не глядя на супругу. Повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только всплесками воды в корыте. Шура замерла, не поднимая глаз, и он вдруг понял: молчание это не просто смущение или усталость. Она словно собирается духом, чтобы что-то сказать...
- Говори! Сказывай, как есть. Я столько всего пережил, что мне теперь не страшно ничего, кроме неправды.
Шура выпрямилась, вытерла руки о фартук, потом медленно повернулась, и он увидел её лицо. Не то, которое снилось ему ночами, не то, которое плакало, когда он три года назад в ночи дом покидал. А чужое, которое смотрело на него с виноватым взглядом и стыдом.
- Прости меня, Аким, прости. Не ждала я тебя. Вернее, ждала, но гораздо раньше. Я ведь каждую ночь молилась, каждое утро бегала к почтальону узнать, нет ли весточки. Но не было от тебя ни слуху, ни духу. Я уж и в ревком ходила, и к военным обращалась, которые через село проезжали. Никто ничего не знал. Потом матушка твоя умерла и я осталась одна в этой избе. Я оплакивала её и тебя, думая, что мужа у меня больше нет. А полгода назад в село приехал человек. Николаем его звать, он двоюродный брат Веры. Молодой, весёлый, грамотный. Помогал мне по хозяйству, когда я совсем уж обессилела. Я сначала от него бегала, а потом… - Шура запнулась, замолчала, провела ладонью по лицу, убирая слезы. - Потом поняла, что люблю его. По-другому, не как тебя когда-то. Ты для меня был как скала, как опора, а с ним я чувствовала, что живу заново.
Аким не шевелился. Только дым из трубки вился сизыми петельками.
- И где же он теперь, Николай этот? - он старался говорить равнодушнее, но у него плохо получалось.
- Месяц назад он уехал на промысел. Обещал вернуться через три месяца, и я жду его, Аким. А ещё... Я узнала несколько дней назад, что понесла от него. Ребёночек у нас с ним будет.
Она сказала это и замерла, будто приговор себе вынесла. Аким медленно поднялся, отложил трубку и подошел к ней. Он смотрел на неё долго, очень долго, и в глазах его была такая мука, что Шура не выдержала и прикрылась руками, боясь, что он может сейчас её ударить.
Но Аким просто развернулся и ушел по огороду к реке. Шура видела, как он сел на мостик, на котором она всегда белье полоскала, постояла, посмотрела и пошла в дом собирать свои вещи.
Аким же, зайдя в дом и обнаружив, что жены и её вещей нет, прошептал в пустоту:
- Мам... Зачем я только выжил?
А тем временем Шура всем нутром почувствовала себя чужой в родительском доме с той минуты, когда она переступила его порог.
Глава 2/2