Санёк не кормил скотину. Про Санька на хуторе Ключи знали все, а крик Нинки пробил рассветный туман раньше, чем петухи.
– Санёк! Опять не кормил скотину! Совсем уже!
Крик расплескался по низинам, над рекой, где туман ещё лежал плотными слоями. Бабы выглянули из-за плетней. Палыч, ночевавший на лавке у своего сарая, приподнял голову и снова уронил.
Эта история из жизни хутора Ключи похожа на многие другие. Рассвет, туман, и Санёк, которого нет там, где он должен быть.
Пятнадцать лет назад Санёк Верещагин был лучшим трактористом в районе. Не пил. Вставал до петухов. Мог починить что угодно: движок, насос, жатку. В колхозе его уважали, и он это чувствовал. Держался прямо — улыбался редко, но когда улыбался, все замечали.
Потом приехала Людка. Городская, крашеная в рыжий, с этим своим «ой да ладно» на любое возражение. Санёк купил мотоцикл «Урал» к свадьбе — новый, синий, ревел на всю деревню. Людка смеялась, садилась сзади, обхватывала его за плечи.
Сын родился в 2008-м. А в 2009-м Людка уехала. Сказала: за лучшей жизнью. Сына забрала.
Санёк остался с мотоциклом.
Запил он не сразу. Сначала просто молчал. Ходил на работу, кормил скотину, чинил забор. Потом перестал ходить на работу. Потом перестал чинить забор. Крапива поднялась по пояс, крыша начала течь с угла, одно прогнившее бревно в нижнем венце так и осталось незаменённым.
Только мотоцикл «Урал» Санёк берёг. Мыл его, смазывал, накрывал на ночь брезентом. Соседки говорили: с мотоциклом он разговаривает. Нинка отмахивалась: мужики все такие, с железом говорят лучше чем с людьми.
Палыч нашёл его сам, году в двенадцатом. Просто сел рядом на крыльцо с бутылкой. Санёк не прогнал. Так и повелось: Палыч приходил, они сидели, иногда говорили, чаще молчали. Последний запой тянулся уже две недели.
Палыч икал и бормотал, э-э-э, заплетаясь языком:
– Ты это. Жить-то надо.
Санёк смотрел на реку.
– Ну.
Утром шестнадцатого мая, когда Нинка пришла с криком про скотину, Санька в доме не было. Мотоцикл «Урал» стоял у крыльца. Сапоги в сенях — один. Второго не было.
По хутору Ключи пошёл слух быстро, тут по-другому и не бывает: Санёк утопился в болоте. Бабы крестились у колодца. Палыч сидел на своей лавке и смотрел в землю — то ли понимал что-то, то ли нет.
К десяти утра приехал участковый. Молодой, подтянутый, с тонкими усами, в форме на два размера больше.
– Гражданин Верещагин зарегистрирован по данному адресу?
– Зарегистрирован, — сказала Нинка и тут же добавила: – Только его нет. Ты глянь сапог-то в сенях: один. Один сапог!
Участковый записал в протокол. Пошли к реке. Нашли сапог у берега — старый, прошлогодний, явно лежавший там с осени. Один нос у него был вовсе оторван.
Составлен протокол об осмотре. Участковый уехал.
Нинка нашла Санька сама. В одиннадцать, когда уже решила, что надо звонить в район. Пошла на огород за укропом — и услышала с чердака сарая. Не звук даже. Запах.
Она пекла хлеб с утра. Свежий, на поду, как мать учила. Запах тянулся через двор, через огород, лез в каждую щель.
Санёк лежал в сене на старом чердаке. Трезвый. Злой. Смотрел в балки.
– Ты там живой? – спросила Нинка снизу.
Молчание.
– Слезай. Хлеб есть.
Он слез. Молча умылся из бочки. Молча сел за стол в нинкиной кухне. Молча съел полбуханки с солью. Нинка не спрашивала ничего. Налила чай, поставила масло. Села через стол и стала чистить лук.
Потом Санёк встал, застегнул куртку и пошёл кормить скотину.
Вечером он сидел на крыльце и чинил забор. Доски, молоток, гвозди — всё было давно приготовлено, лежало у стены, покрытое пылью. Работал медленно, не торопясь, молоток поднимал и опускал ровно.
Бабы проходили мимо. Не здоровались. Маленькая, в платке, обернулась и что-то сказала соседке, и обе засмеялись. Санёк не поднял головы.
Дорога от хутора уходила за горку — туда, где асфальт, автобусная остановка и, дальше, город. Когда Людка уезжала, она шла именно по этой дороге, с сумками, не оборачиваясь. Он смотрел из окна. Сын ещё мог оглянуться, но не оглянулся.
Мотоцикл «Урал» стоял у крыльца. Накрытый брезентом.
Санёк вогнал гвоздь, взял следующую доску. Судьба человека — странная вещь: жизнь продолжается даже когда ты этого не хочешь, а потом вдруг замечаешь, что уже чинишь забор.
Сломленный он человек или просто такой, который долго падает и никак не может упасть до конца. Может, надо было уехать вслед за Людкой и сыном. А может, держаться за этот хутор, за скотину, за мотоцикл и было единственным, что его держало. Кто знает.
Вот если бы утром вы пришли к пустому дому, где мотоцикл стоит, а хозяина нет и один сапог в сенях, вы бы что подумали? Стали бы искать, звать? Или решили: сам найдется, такие всегда находятся?
Напишите в комментариях. Про таких, как Санёк, всегда есть что сказать. Я тут такие рассказы из жизни собираю каждую неделю, если хочется ещё, подписывайтесь, никуда не денусь.