Оксана писала список два вечера. Тетрадный лист, мелко, ручкой. Кому что. Даньке белые кроссовки. Алинке платье на утренник. Сереже ремень. Коле наушники. Себе сапоги. Мне шарф. Тете Зине конфеты. Галке с работы мыло подарочное.
Двадцать три строчки. Я прочитала от начала до конца.
Бабушки Веры Ивановны в списке не было.
Как мы оказались в одном доме на улице Урицкого
Родня съехалась на ноябрьские. Сергей с Оксаной прилетели из Самары, мы с Колей приехали из Пензы на машине. Четверо взрослых, двое детей и бабушка Вера Ивановна — все в одном доме на Урицкого, рядом с парком Белинского.
Дом большой, старый, с печкой и пристройкой. Бабушка жила в пристройке — маленькая комната с окном во двор, кровать с железной спинкой, коврик на полу, иконка в углу. Тепло там было только когда топилась печка в основном доме — тогда через стенку доходило тепло.
Я вошла к ней в первый вечер — отнести полотенце. Она сидела в телогрейке поверх халата. Кружка чая на табуретке и половина сушки.
— Вера Ивановна, вы тут не мерзнете?
— Что ты, Любочка. Я привыкла. Мне хорошо.
За Колю я вышла два года назад. До этого свекровь видела три раза: на свадьбе, на крестинах Алинки и один раз по видеосвязи, когда Коля показывал ей квартиру. Она стеснялась камеры и все время отводила глаза.
Три дня до поездки
Бабушка готовила на всех. Вставала в шесть, топила печку, варила кашу, резала хлеб.
К обеду — щи, картошка, котлеты из фарша, который сама крутила на ручной мясорубке. Компот из сухофруктов — мутный, сладкий, в литровых банках.
Оксана щи не ела. Попросила сварить бульон отдельно — без капусты, ей от капусты вздувает. Бабушка кивнула и сварила.
Данька хотел макароны, а не картошку. Бабушка сварила макароны.
Алинка не ест лук. Бабушка перестала класть лук.
Я сидела за столом и думала — а кто спросил, что ест сама бабушка? Я не спросила. Коля не спросил.
Сергей — даже не подумал.
Она ела то что оставалось. Тихо. В своей пристройке. Я один раз видела через окно — стояла у раковины с тарелкой, на тарелке остаток каши и кусок хлеба.
Закупки
На четвертый день решили ехать в торговый центр. В Пензе на Суворова стоит «Коллаж» — три этажа, кинотеатр, фудкорт.
Оксана готовилась как к операции. Список в тетрадке. Бюджет разложен по конвертам — «детям», «мужьям», «себе», «подарки».
Сергей молча выгрузил из кошелька наличку. Двадцать восемь тысяч. Коля добавил своих пятнадцать.
— Маме что-нибудь надо? — спросила я за завтраком.
Оксана подняла глаза от тетрадки.
— Вера Ивановна? Ей ничего не надо. У нее все есть.
— Она сама сказала?
— Она всегда так говорит. Спроси у Коли.
Я посмотрела на Колю. Он мазал хлеб маслом и не поднял голову.
— Мам обижается если дарить. Говорит — вы лучше себе. Всегда одно и то же.
Я промолчала.
В молле
Три часа. Мы ходили три часа. Оксана вычеркивала пункты из тетрадки, как снайпер — цели.
Даньке нашли кроссовки белые, за семь двести. Алинке платье с пайетками и серебряные туфли, вместе вышло четыре восемьсот. Сергею ремень, Коле наушники.
Оксана мерила сапоги минут сорок. Бежевые, замша, шесть с половиной. Крутилась перед зеркалом, спрашивала — ну как? Сергей кивал, глядя в телефон.
Мне она сама выбрала шарф. Мягкий, серый. Три четыреста. «Тебе пойдет, Люб, к глазам».
Тете Зине — конфеты. Галке — набор с мылом. Соседке — магнитик и чай в жестяной банке.
Двадцать два пункта вычеркнуты.
Коля нес пакеты. Четыре в каждой руке. Сергей — еще три. Я тащила сумку с обувью Оксаны и пакет с платьем Алинки.
Мы сели на фудкорте. Шаурма, картошка фри, кофе. Дети играли в автоматы.
Я сидела и смотрела на пакеты под столом. Восемь пакетов. Двадцать два пункта. Все вычеркнуты.
Ни одного — для бабушки Веры.
Чего она хотела
Я не знала, чего она хочет. Но я знала, чего у нее нет.
Пуховика нормального у нее не было. Ходила в старой дубленке — Оксаниной, ношеной четыре сезона, с оторванной пуговицей и заплаткой на локте.
Тапки у кровати — протертые до дыр, подошва отклеилась слева. Я заметила это еще в первый вечер, когда заходила с полотенцем.
Чайника электрического тоже не было. Грела воду в кастрюльке на плитке. Утром. Днем. Вечером.
Я встала из-за стола.
— Коль, я на минуту. Забыла кое-что.
Он не спросил — что.
Я вернулась в отдел верхней одежды на втором этаже. Нашла пуховики. Длинный, теплый, темно-вишневый, с капюшоном и карманами на молнии. Размер — на глаз бабушкин. Она маленькая, худая, сорок четвертый.
Стоил четыре тысячи семьсот. У меня оставалось семь тысяч — откладывала на ногти и на кофе до зарплаты.
Я купила пуховик. Попросила завернуть в подарочный пакет.
Потом зашла в отдел обуви. Тапочки — теплые, мягкие, с закрытым носком. Шестьсот восемьдесят рублей.
И электрический чайник. Самый простой, белый, за девятьсот двадцать.
Шесть триста. Мне осталось семьсот рублей — на кофе и дорогу.
Когда вернулись
Дома бабушка встретила нас у калитки. В телогрейке, с рукой на пояснице. Было семь вечера, темно, фонарь на улице мигал.
— Ну слава богу. А я уж переживала. Суп сварила, пирожки с картошкой — горяченькие еще.
Внуки влетели первыми. Данька сразу обулся в новые кроссовки, топал по коридору. Алинка крутилась в платье перед зеркалом.
Оксана примеряла сапоги. Сергей щелкал ремнем. Коля надел наушники и кивал головой.
Бабушка стояла в дверях и улыбалась. Тихо, чуть набок головой.
Я подождала, пока все уйдут ужинать. Взяла пакет и пошла в пристройку.
Бабушка сидела у окна. Кружка чая. Половина сушки. Телогрейка на плечах.
— Вера Ивановна. Это вам.
Она посмотрела на пакет. Потом на меня.
— Что ты, Любочка, зачем. Мне ничего не надо.
— Откройте.
Она развернула пуховик. Темно-вишневый, с капюшоном. Провела рукой по ткани. Медленно. Как гладят кошку.
Потом достала тапочки. Повертела. Понюхала — новые пахнут по-особенному.
Потом — чайник. Белый. Простой. С кнопкой.
Она стояла перед этими тремя вещами и молчала. Долго. Может минуту. Может две.
Потом отвернулась к окну. Плечи поднялись и опустились.
— Вера Ивановна, вы что?
Она не обернулась. Только махнула рукой — иди, мол. Нормально.
Я вышла. Притворила дверь. Постояла в темноте у пристройки.
За стеной было тихо. Потом — щелчок. Она включила чайник.
Я до сих пор не знаю, правильно ли я тогда сделала — тихо, без слов, не при всех. Может, надо было сказать вслух, при Коле, при Оксане: «А почему бабушке — ничего?» Может, тогда бы они задумались. А может, обиделись бы. Может, бабушка бы первая сказала — ой, не надо, зачем вы из-за меня.
Представьте: родня съехалась, двадцать два пункта, восемь пакетов. А для свекрови — пусто. Вы бы промолчали? Или тоже встали бы из-за стола?
Напишите мне. Мне правда важно — я каждый комментарий читаю, и чужая история иногда про свою больше говорит. Если зацепило — оставайтесь, подписывайтесь. Я тут такие семейные закулисья разбираю каждую неделю.