За Агашей наблюдала не только Елизавета Гавриловна. Ее дети тоже понимали, что что-то отец задумал. Ни Алеша, ни Маша не могли помнить эту женщину , почти старуху, в годы ее молодости. Они и подумать не могли, как хороша была Агаша в ту пору. Поэтому и было им невдомек, как мог батюшка променять маменьку на эту крестьянку.
Мария Николаевна больше не пряталась. Она стала часто выходить в сад, а оттуда к скотному двору. Будто случайно. Смотрела, как Агаша доит, как Фиска рубит дрова, как мужик, со всего размаху, как Петруха чинит изгородь, а Грунька бежит с кувшином к колодцу.
В этот раз Маша посмотрела на Груньку, которая сидела возле людской с девками м чистила картошку. Маленькая, совсем еще ребенок, картошка то и дело выпадает из неумелых рук. Но девчонка, закусив губу, упорно продолжала работать.
- Ишь, какая настырная, - подумала Маша и неожиданно для себя окликнула. - Грунька, поди ка сюда.
Девчонка подскочила, словно ее стегнули крапивой, выронила картошку из рук, подскочила к молодой барыне, низко поклонилась. Девчонка не поднимала глаз и ждала, что сейчас последует. Хоть и была она еще совсем кроха, но с молоком матери усвоила, что от бар ничего хорошего ждать не стоит.
- Подними голову-то, - неожиданно мягко попросила Маша.
Грунька мигом выполнила приказ барышни и посмотрела ей прямо в глаза. Маша обмерла. На нее смотрели ясные, умные глаза, да и все лицо у девчонки было породистое, не как у ее братьев. Только вот босые грязные ноги, обветренные руки да замызганное платье до пят, портило весь вид. Значит в мать девчонка пошла. И кровь в Агафье течет не холопская. Так вот отчего батюшка потерял голову с этой Агашей. Видно не всегда она была старухой, как сейчас, знать была красавицей. И тут есть какая-то тайна, которую они не знают, а отец ее тщательно скрывает.
Тем больше Марье Николаевне захотелось познакомиться с Фиской поближе. Она хотела подойти к ней,, заговорить. Но не решалась. Воспитание не позволяло, дворянской дочери неприлично якшаться с холопами. И в то же время что-то тянуло её к Фиске. Не сестринство, хоть она о нём догадывалась, но еще не приняла. Тянуло другое: Фиска делала то, чего Маша не умела. Фиска не боялась. Фиска говорила прямо. Фиска была сама собой..
Однажды Маша всё же решилась. Подошла к колодцу, где Фиска крутила ворот.
- Дай попробую, - сказала тихо.
Фиска глянула на неё как на чудо.
- Ты, барышня? Воду черпать. Да ты в жизни ведра с водой не поднимала.
- А ты покажешь.
Фиска пожала плечами. Уступила место. Маша вцепилась в ручку, начала крутить. Ведро пошло тяжело, неловко. Она чуть не упала. Фиска подхватила, поправила.
- Не так. Спиной тяни, не руками. И ноги шире.
Те же слова, что мать сказала ей самой. Фиска усмехнулась.
- Ты, барышня, на дворянку не похожа.
- А ты, Фиска, на скотницу не похожа, - ответила Маша, отряхивая подол, облитый водой. И ушла, раскрасневшаяся, сама не своя.
Алексей смотрел иначе. Он подолгу стоял у окна своей комнаты, той, что выходила на задний двор, где работали крепостные. Смотрел на Фиску. Не как на девку, как на загадку. В ней было что-то родное, неуловимое. Те же глаза, тот же упрямый изгиб бровей, что у отца на портрете в гостиной. Было в ней что-то родственное и хотелось узнать ее поближе.
Он спросил однажды мать, за ужином:
- Маменька, а почему батюшка ту бабу из Заречья привез?
Елизавета Гавриловна вздрогнула. Она и сама не знала, что задумал супруг. Ответила тихо:
- Спроси у отца.
- Он не скажет.
Елизавета Гавриловна больше ничего не сказала. Даже если бы захотела, то нечего ей было сказать.
Алексей после ужина вышел в сад, уселся на скамеечку и думал, отмахиваясь от надоедливых комаров.. Думал о том, как живет эта девка Фиска, о том, что она его сестра, пусть и нагулянная, но не может носить ни его фамилию, ни даже просто называться человеком.
- Что за порядки, - бормотал он про себя, - когда на одной земле растут две дочери одного отца, и одна в жемчугах, а другая в навозе?
Но вслух ничего не говорил. Боялся.
Николай Павлович Хованцев в эти дни был странно тих. Не ругался, не гонял Михеича, не ходил к девкам на конюшню. Сидел в кабинете, и смотрел в одну точку.
Михеич, войдя с докладом, застал его за этим занятием.
- Барин, недоимки собрали, плотников выпороли, всё по вашему приказу.
- Хорошо, - ответил Хованцев, не поворачиваясь.
Михеич помялся, но решился спросить.
- Николай Павлович, позвольте спросить. Зачем вы Агашку привезли? Я так понимаю, она уже не та, что в молодости. Старая, больная. Работницы из неё на четверть. Да и Фиска при ней две копейки цена. А кормить надо.
Хованцев медленно повернулся.
- Михеич, ты сколько у меня служишь?
- Двадцать три года, барин.
- И за двадцать три года не понял, что я не обязан докладывать о своих решениях?
- Понял, - Михеич согнулся в поклоне. - Виноват-с.
- А раз понял - иди и делай что велено. Скотный двор чтоб был в порядке. Агашка чтоб не жаловалась. Фиска чтоб работала. И чтобы, слышишь, чтобы никто их не трогал. Ни словом, ни делом. Моя воля.
Михеич выскользнул, как уж. Но в коридоре постоял, почесал затылок и прошептал сам себе.
- Задумал барин что-то. Ой, задумал. Не к добру это. Как бы хуже не вышло.
А в кабинете Хованцев открыл ящик стола, достал старый миниатюрный пожелтевший портрет, с выцветшими красками. На портрете была молодая Агаша, смеющаяся, с длинной косой. Он посмотрел на него, потом спрятал обратно.
- Глупость, - сказал он сам себе. - Старая глупость. Но…
Он не закончил свою мысль. И снова уставился в одну точку.
На дворе уже смеркалось. Фиска и Агаша закончили вечернюю дойку. Мать, перекрестившись на образ в углу, легла на нары. Фиска посидела еще, глядя в темное окно, за которым смутно белели стены барского дома.
- Чего ему надо? - подумала она о барине. - Зачем нас собрал? Как игрушки.
Ответа не было. Оставалось только ждать. Время покажет, что задумал барин. И время побежало своим чередом
Июль в Верхних Липягах выдался жарким, даже душным. С утра туман стелился над старым прудом, заросшим кугой. Говорили, что тут живут русалки. И не дай Бог зазеваешься, утащат к себе, защекочут.
Но пруд был красив. По берегам росли ветлы, склонившиеся до самой воды, как плакальщицы. Вода темная, зеркальная, а в ней кувшинки, жёлтые и белые, и стрекозы, синие, как осколки неба. А главное караси. Золотистые, тяжёлые, с ладонь величиной, а то и больше. Местные мальчишки ловили их руками, но боялись, говорили, что здесь живет самый большой карась с бородой, как у водяного, и кто его поймает, того он на дно утащит.
В это утро Хованцев проснулся раньше обычного. Отворил окно, вдохнул сырой запах тины и мяты. Крикнул..:
- Гришка! Снасти мои рыбацкие! На пруд еду.
- Барин, - осторожно подал голос Михеич, уже стоявший у порога, - а как же объезд? Луга у нас не кошены.
- Подождут луговые, - отмахнулся Хованцев. - Сегодня я отдыхаю.
Он оделся в простую полотняную рубаху, штаны заправил в сапоги, нахлобучил картуз. Вышел на крыльцо и замер.
На скамейке у дома, где обычно сидели просители, ждали двое. Мужчина лет тридцати, в чиновничьем сюртуке, и рядом с ним девушка, совсем молоденькая, лет семнадцати, в ситцевом платье и соломенной шляпке с лентами.
- Николай Павлович, - поднялся мужчина, кланяясь. - Честь имею. Коллежский асессор Андрей Сергеевич Мезенцев. По делу. А это сестра моя, Варвара.
- По какому делу? - буркнул Хованцев, недовольный, что нарушили его утренние планы.
- По опекунскому. Я прислан из губернского правления проверить состояние ваших крестьянских душ после прошлогоднего недорода. Слухи, бают, нехорошие ходят, будто у вас мор был, да вы утаили.
Хованцев помрачнел. Ревизия дело тонкое. Можно и под суд угодить. Грешков то немало водится.
- Мор был, но малый. Три души. Я бумаги подавал.
- Подавали, - подтвердил Мезенцев, поправляя очки в тонкой оправе. - Но, говорят, больше. Душ пять-семь. Мы проверим.
- Проверяйте, - Хованцев скривился. - Михеич, проводи господ. А я на пруд.
Варвара, до того молчавшая, вдруг сказала:
- А можно и мне с вами? Я рыбалку люблю. Дома, в городе, негде. А здесь благодать.
Хованцев глянул на неё с удивлением. Девушка была не красавица, только вот глаза карие, быстрые, задерживали на себе взгляд, веснушки на носу, улыбка широкая. И смотрела прямо, без жеманства.
- Не бабье дело рыбачить, - бросил он, но в голосе уже не было прежней резкости.
- А я не баба, я барышня, - усмехнулась Варвара. - И удочку держать умею.
Такой наглости Хованцев не слышал давно. И она его почему-то позабавила.
- Ладно. Идите. Но не мешайте. И тихо.
Андрей Сергеевич с Михеичем отправились проверять бумаги, а Варвара с Хованцевым зашагали на пруд.
Благодарю за донат. Очень приятно осознавать, что мой труд ценят. Пусть добро вернется вам сторицей.