Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 160
Не успел госпиталь толкуем обосноваться на новом месте, как местные жители, почувствовав, что у них появилась возможность получать бесплатную медицинскую помощь, потянулись к изданию бывшего торгового центра. Первыми были матери с кашляющими, чихающими, с сыпью на коже, травмированными и тому подобное детьми. За ними следом, оценив старания русских докторов (а также увидев, что у них медсёстрами работают местные, африканки), потянулись люди других возрастов.
Сначала приходили по одному-два человека в час, затем группами от трёх до пяти, дальше больше, пока кто-то из медиков не заметил с усмешкой, что госпиталь превратился в типичную поликлинику, которая есть в каждом крупном населённом пункте нашей страны. Надя Шитова на это резонно заметила, что причина – в доверии:
– Они нам поверили, понимаете? В то, что русские не уйдут, не бросят, не оставят умирать.
– Я бы на их месте на это особо не рассчитывал, – грустно сказал доктор Буров. – Мы не успели приехать, как уже бросили один город. И нет никаких гарантий, что ситуация не повторится здесь. Митрофан Петрович не обнадеживает хорошими новостями, из чего можно сделать вывод: скоро нас и отсюда погонят. И вовсе не потому, что мы такие плохие или не умеем чего-то делать. А просто это же не наша война, а их местная. Нам-то она зачем?
Всё это происходило в комнате, которую в бывшем торговом центре выделили под ординаторскую. И помимо Надежды Шитовой и Бурова, там еще находилось несколько человек. Они внимательно стали слушать, что ответит эпидемиолог. Ну, вместо нее заговорил Николай Харитонов:
– А не нужно думать о том, надолго мы здесь или нет. Наша задача, коллеги, честно выполнять свою работу, свой воинский долг, – я имею в виду тех, кто находится на военной службе. О стратегии пусть рассуждают в высоких кабинетах, им там видно всё, а нам – лишь маленький клочок земли, на котором нужно трудиться.
– Ну да, как в той песне, – заметил Буров. – Жираф большой, ему видней.
На этом спор, который не успел начаться, прекратился. Из него доктор Креспо сделал для себя вывод, что мнение гражданских специалистов о происходящем вокруг неоднозначное. Да, они готовы работать, однако особой веры в перспективы нет. «Наверное, они в чем-то правы, – подумал Рафаэль. – Наша страна пыталась дружить и реализовывать различные проекты во многих странах Африки. Гана, Гвинея, Эфиопия, Ангола, Мозамбик, Египет, Алжир, Танзания, Судан… Ну и где теперь вся эта дружба, которая пропагандировалась как многовековая?
Проходив несколько часов в глубоких раздумьях, Рафаэль не выдержал и, когда выдалась возможность, обратился с этим вопросом к Ветру, который навещал Надию и собирался уходить.
– Советский Союз проиграл, доктор, по четырем причинам. И ни одна из них не романтическая. Первая. В СССР социализм строили на том, что уже было.
– Так ведь до Октябрьской революции 1917 года, Гражданской войны вроде как ничего...
– Послушайте, и поймёте. Не перебивайте, – требовательно сказал советник.
Испанец пристыженно кивнул.
– Когда началась индустриализация, в стране уже существовали заводы, железные дороги, шахты. Десятки тысяч квалифицированных рабочих. Инженеры. Техническая интеллигенция. Пусть разрушенные войной, но были традиции промышленного труда. А в Африке к моменту деколонизации, – я имею с конца 1950-х годов, когда мы только сюда зашли, не было ничего. Ни одного серьезного машиностроительного завода. Ни даже тоненького слоя пролетариев, который вырос бы на фабриках поколениями. Мы начинали с нуля. Это как учить человека летать, не дав ему сначала научиться ходить.
Вторая. Мы искренне верили, что наша модель универсальна. Партия, Советы, пятилетка, колхозы – разве это не работает везде? Но мы забывали, что в СССР эта модель опиралась на столетие развития капитализма, которое разрушило старые общинные связи. А в Африке община была жива. Род, племя, вождь, старейшины – это было не пережитком, а работающим обществом. Когда мы приходили и говорили «теперь ваша верность не вождю, а партии», африканец не понимал. Партия – это кто? Где моя земля, защита, справедливый суд? Все это давал род, а не райком. Мы ломали старое, но не могли построить новое так же быстро, как уничтожали единственную опору человека.
Третья. Экономика. В СССР план работал потому, что существовала единая сеть – заводы поставляли детали другим заводам, станки шли на предприятия, уголь – на электростанции. Всё было связано. В Африке каждая новая страна была островом. Построить автомобильный завод – легко. Но откуда взять резину? Металл? Стекло? Все приходилось везти за тысячи километров. Или из СССР, или из Европы. Любая поломка означала месяцы ожидания запчастей. Мы научились строить красивые фасады – здания партийных школ, дворцы пионеров, гостиницы. Но за фасадом не работала экономика. Потому что её нельзя поставить по команде из Москвы. Она должна вырастать из торговли, из дорог, поколений купцов и ремесленников. Этого не имелось.
Четвертая. И самая главная, доктор. Мы не понимали времени. В СССР терпение было национальной добродетелью. Крестьянин мог голодать, но верить, что через пять лет начнется новая жизнь. Люди росли в холоде. В них сидела память о голодных зимах, о том, что запасать нужно летом, а надеяться – на урожай через год. Африканская жизнь другая. Тут нет зимы. Там завтра похоже на сегодня. Требовать от человека в саванне жертвовать собой ради абстрактного будущего – бессмысленно. Он скажет: «Дай мне сейчас. Или я уйду». И он уходил. К тому, кто давал еду сегодня, а не обещал коммунизм через десятилетие.
Вот почему мы проиграли. Не только потому, что враги мешали. А поскольку пытались на пустом месте собрать конструктор, у которого половины деталей не существовало в природе. Когда поняли это, было уже поздно. Континент ушел к другим хозяевам. Или, точнее, остался сам собой.
– Что же теперь? Чем наше поведение здесь и сейчас отличается от того, что было при СССР? – спросил Креспо.
– Отличается, доктор, и существенно. При СССР мы приходили в Африку с идеологией. Мы искренне верили, что социализм – это лучшая модель для всех, и старались ее навязать. Требовали, чтобы в стране была одна партия и обязательно марксистско-ленинского толка. Чтобы остальные, оппозиционные движения оказывались под запретом. Чтобы власти проводили национализацию всего подряд. Когда что-то шло не так, мы посылали еще больше советников, еще больше инструкций, еще больше денег. И каждый раз удивлялись, почему не работает.
Теперь мы ничего не навязываем. Совсем, потому что убедились в бессмысленности этого. Предлагаем конкретные проекты: электростанции, дороги, больницы, университеты. Мы не спрашиваем, какой у них строй – социалистический, капиталистический или вообще вождизм с элементами традиционных верований. Нас это больше не интересует. Вы хотите построить ГЭС? Пожалуйста. Вам нужны врачи и учителя? Мы пришлем. Вы не хотите дружить с Западом – это ваше дело. Хотите дружить со всеми сразу – тоже ваше.
Разница в том, что мы перестали учить. В шестидесятые мы открывали партийные школы и объясняли африканцам, почему частная торговля – это зло. Теперь мы хотим открывать инженерные факультеты и учим строить, ремонтировать, считать. В шестидесятые мы требовали, чтобы газеты писали правильно с точки зрения марксизма. Теперь нам всё равно, что пишут газеты. Главное, чтобы наша техника работала, а наши специалисты могли спокойно делать свое дело.
И знаете, доктор, это работает лучше, потому что мы наконец признали очевидное: не знаем, как устроить счастье в другой стране. Никто не знает. Можно только помочь с тем, о чем просят. И не лезть с советами туда, куда тебя не звали. Раньше мы считали африканцев младшими братьями, которых надо вести за руку. Теперь мы считаем их партнерами. У нас есть деньги и технологии. У них есть ресурсы и желание развиваться. Давайте просто обменяемся и станем взаимодействовать. Без лекций и попыток переделать их душу. Это, доктор, и есть главное отличие. Мы наконец-то перестали быть миссионерами. Стали просто теми, кто делает свою работу.
Испанец поблагодарил Ветра за ответы и тем же вечером обо всём рассказал Лере. Она выслушала с огромным интересом, понимая, насколько интересно для нее, неожиданно возглавившей госпиталь, понимать, что движет представителями нашей страны, какая идеология заложена в фундамент их поведения.
***
Спустя несколько дней утро в новом помещении уже ничем не отличалось от других, таких же тихих – ни взрывов, ни выстрелов, ни криков за окном. Появилось ощущение стен, какой-то надежности. Не временной школы с ее проходными коридорами и хлипкими дверьми, а настоящего здания, где можно было хоть немного забыть о творящемся за пределами города. Госпиталь, в котором осталось совсем мало раненых бойцов, постепенно превращался в типичную больницу.
Особенно загруженными с первых дней после переезда оказались педиатры Дмитрий Осин и Наталья Дубцова. Они сразу поняли, что в этом населённом пункте никогда не было организовано медицинского обслуживания детей. Да, недавно русские врачи провели часть вакцинации, но это была капля в море. Остального – консультаций медиков, регулярных осмотров, – не проводилось никогда. Через Хадиджу стало известно, что когда-то здесь наездами бывали французские миссионеры. Но что такое – приехать, принять с пару десятков детей и поспешно уехать, по сравнению с тем, когда есть стационарный педиатрический кабинет?
Потому докторам пришлось столкнуться с такими заболеваниями, которые в нормальных условиях лечились за несколько посещений врача: запущенные отиты, гнойные ангины, кожные инфекции, которые не проходили месяцами. Врачи слушали, – Хадиджа переводила, – потом делали уколы и доступные процедуры, выдавали при необходимости и по возможности препараты, порой успокаивали мамочек и ребятишек, если те слишком принимались нервничать.
Работа кипела день за днём, и оба специалиста испытывали душевное удовлетворение от того, что они занимаются любимым делом, а главное – реально помогают, пусть и не всегда как того хотелось бы, учитывая ограниченные ресурсы. Но ведь порой и доброе слово лечит. Конечно, и Дмитрию и Натальи хотелось бы помогать намного больше, но они понимали, что в этих условиях лучше так, чем совсем ничего.
Уважаемые читатели! Приглашаю в мою новую книгу - детективную повесть "Особая примета".