Ключ снаружи поворачивался в её замке — Ирина замерла в прихожей с пакетом из «ВкусВилла» в руках. Полвосьмого, пятница, она только зашла переобуться. Запасных ключей у матери от этой квартиры не было. Никогда.
— Мам?
В прихожую втиснулась Зинаида Петровна, за ней — брат Колян с двумя клетчатыми сумками, за Коляном — его Настя с пятилетним Артёмкой на руках и восьмилетней Викой. Вика тут же сунула самокат в угол, ободрав свежую краску на плинтусе.
— А мы вот, — выдохнула мать, расстёгивая плащ. — Заходите, заходите, чего встали.
— Откуда у тебя ключи? — Ирина поставила пакет на пол.
— Так я же запасной брала, когда ты на Бали улетала. Цветы поливать, помнишь. Не отдала, и слава Богу.
Артёмка вырвался у Насти из рук, побежал по коридору и с разбегу прыгнул на белый диван — в уличных кроссовках. Вика уже открывала холодильник.
— Стоп, — сказала Ирина. — Все стоп. Что происходит?
— Ир, ну ты что как маленькая, — мать прошла в кухню, поставила чайник. — Коляна с квартиры выселяют. Завтра приставы. Куда им деваться, на улицу? С двумя детьми? Поживут у тебя, пока всё уляжется.
Колян молча сел на пуфик и начал расшнуровывать ботинки. На запястье у него блеснули смарт-часы Эппл — Ультра, она видела такие в обзоре, тысяч за сто двадцать.
— Поживут у меня, — повторила Ирина. — В однушке. Впятером.
— Так комната большая, кухня тоже, — Зинаида Петровна обвела рукой пространство. — Детям раскладушки, Коля с Настей на диване. Ты же всё равно до ночи на работе.
— Мам.
— Что мам. Я мама уже сорок лет, Ир. Освободи комнату.
***
Десять минут спустя Ирина стояла на лестничной клетке и смотрела на свою же дверь с той стороны. Изнутри доносился рёв Артёмки — что-то ему не дали. Лифт приехал, открылся, постоял, закрылся.
Она набрала отца. Он не взял. Перезвонил через минуту — из ванной, судя по эху.
— Пап, ты знал?
— Иришка, ну а что я мог. Мать решила. Коляна правда выкидывают, там ситуация серьёзная.
— Какая ситуация.
Отец помолчал.
— Машину он взял в кредит. В прошлом году. «Тойоту» эту. Платил-платил, потом перестал. Банк через суд квартиру арестовал, ту, что они с Настей в ипотеку брали. Завтра выселение.
— Пап. У него «Камри» новая. Я её в апреле на даче видела. Четыре с лишним миллиона.
— Ну вот.
— Так пусть машину продаст.
— Ир, ты ему сама скажи. Я уже говорил.
Она вернулась в квартиру. Артёмка лежал на ковре животом вниз и катал по нему машинку — её ковёр, бельгийский, она его три месяца выбирала. Настя что-то жарила на её сковороде, не спросив, на индукционной плите.
— Колян, — Ирина встала перед братом. — Машину продай.
Колян поднял на неё глаза. У него были глаза человека, который ничего не должен объяснять, потому что и так всё понятно.
— Ир, ну ты соображаешь? «Камри» сейчас не продашь нормально, она в минус уйдёт. Я же не дурак.
— А квартиру отдать приставам — это умно.
— Та квартира всё равно наполовину Настина была. Первый взнос мать давала. Считай, семейное.
— Колян.
— Ир, ну хватит, а? — встряла мать с кухни. — Чего ты на ребёнка набросилась. У него стресс, у него дети, у него жена. Ему сейчас машина для работы нужна. Как он в Подольск к клиентам поедет, на автобусе?
— Мам, он риелтор. У него один клиент в полгода.
В коридоре громко скрипнула дверь — Вика зашла в комнату. Через секунду оттуда: «Мам, а у тёти Иры тут крем какой-то, можно я попробую?»
***
Ирина закрылась в ванной. Села на бортик. Достала телефон, открыла переписку с Лариской — подругой с универа.
«Лар, у меня семья».
«?»
«Захватила квартиру. Брат с долгами, мама с ключами. Впятером».
«Гонииии».
«Не могу».
«Можешь. Ты собственник. Они даже не прописаны».
«Они не уйдут. Мама ляжет в проходе».
Лариска прислала смайлик. Потом написала:
«Помнишь твою первую машину? Помнишь Коляна?»
Ирина помнила. Двадцать лет назад. Она два года копила на «Дэу Матиз» — подержанный, бордовый, с круглыми фарами. Получила первую зарплату в большой компании, добила сумму, купила. Колян попросил на свидание съездить — «один раз, Ир, мне Наську впечатлить надо». Она дала. Через четыре часа он позвонил с трассы: въехал в столб, машина в утиль, сам цел. И ни «прости». Ни тогда, ни через год, ни через десять. Мать сказала: «Главное, Коля живой».
Ирина смотрела на дверь ванной. С той стороны Зинаида Петровна спрашивала Настю, где у Ирки соль. Настя отвечала, что не нашла, но есть какая-то розовая в баночке.
Это была гималайская, по триста пятьдесят.
***
— Ир, выходи, поговорим как взрослые люди.
Она вышла. Все сидели на её кухне — мать на её стуле, Колян на втором, Настя пристроилась на подоконнике, дети на полу с её планшетом.
— Слушаю, — Ирина прислонилась к холодильнику.
— Значит так, — начала мать тоном, которым она в советском НИИ распределяла отпуска. — Поживут полгода. За это время Колян встанет на ноги, продаст что-нибудь, найдёт жильё. Ты в это время — у нас. Твоя комната свободна, как была.
— У вас трёшка, мам. Там вы с папой, и ещё бабушка.
— Бабушка же лежачая, она не мешает.
— Я не поеду в одну комнату с бабушкой.
— А куда ты денешься, — спокойно сказала мать. — Дети маленькие, им простор нужен. Ты всё равно до ночи на работе, тебе только переночевать. А по выходным к нам приезжай, я готовлю.
— Мама. Это моя квартира. Я её купила. Я плачу за неё ипотеку — шестьдесят восемь тысяч в месяц. У меня график — два раза в неделю в десять вечера прихожу, остальные в семь. Я тут живу.
— Иришка, — Колян впервые подал голос, — ну ты же одна. Тебе тридцать восемь, ни мужа, ни ребёнка. Тебе зачем такая площадь? Сорок два метра одной — это эгоизм же, согласись.
Ирина посмотрела на брата. На его смарт-часы. На его кеды «Баленсиага», которые он снял у двери, — оригинальные, она проверила глазами по швам, привычка.
— Кеды у тебя за сколько, Коль?
— Чего?
— Кеды.
— Ну, под сто. А что?
— А часы?
— Ир, ты к чему?
— Я к тому, что у меня тут эгоизм на сорока двух метрах, а у тебя на ногах две моих коммуналки.
— Это подарок! — встряла Настя с подоконника. — Это ему на день рождения мама подарила!
Зинаида Петровна вдруг очень внимательно стала разглядывать узор на скатерти. Скатерть была Иркина, лён.
— Мам?
— Ну, мы скинулись с папой. Юбилей же был, сорок лет ему.
— Сто тысяч на кеды. Сыну с долгами.
— Ир, не начинай.
***
В одиннадцать вечера Артёмка наконец уснул на её диване. Прямо в одежде, на пледе — Настя не стала переодевать. Вика играла в её планшет, наушники не надела, звук на полную. Колян лежал на полу рядом, на матрасе, который мать вытащила откуда-то из её же кладовки.
Мать всё не уезжала. Сидела на кухне, чай уже четвёртый.
— Мам, тебе домой не пора?
— А я тут переночую. На полу постелю, я неприхотливая. Завтра вам помогу обустроиться.
— Не надо обустраиваться. Это на одну ночь.
— Ир, мы же договорились.
— Мы не договорились. Ты пришла и заявила.
Мать поставила чашку. Не громко, но как-то так, что у Ирины свело челюсть.
— Ирина. Я тебя растила, когда отец на вахте по полгода был. Я ночами вставала, я тебе на репетиторов копила, я тебе на эту квартиру четыреста тысяч на первый взнос дала. Помнишь?
— Помню, мам. Я тебе их вернула через два года. С процентами по вкладу. Помнишь?
— Не помню такого, — отрезала мать.
— У меня выписка есть.
— Выписка у неё. Ты с матерью разговариваешь.
Тишина. Колян из комнаты что-то крикнул жене насчёт зарядки.
— Мама, — сказала Ирина медленно. — Ты сейчас выберешь. Или ты сегодня едешь домой и забираешь Коляна с семьёй. И мы завтра спокойно ищем им съёмную — я даже первый месяц оплачу, тысяч пятьдесят, если в Подольске. Или…
— Или что? — мать прищурилась. — Ты мать на улицу выгонишь? Ир, я тебя не узнаю. Это всё работа твоя. Ты там с одними мужиками, разучилась по-человечески.
— Или я завтра меняю замок.
— Ну попробуй. Колян дверь снимет.
***
Она не спала. В четыре утра встала, оделась — джинсы, свитер, кроссовки, — взяла ноутбук, документы из сейфа. Сейф был в кладовке, за коробкой с ёлочными игрушками, мать про него не знала. Села на кухне с холодным эспрессо из вчерашней кофемашины.
Открыла «Циан». Москва, ЦАО или северо-запад, от сорока метров, ремонт. Сохранила пять вариантов.
Открыла рабочую почту. Написала шефу, Андрею Викторовичу: «Андрей, готова обсудить московский офис. Если предложение в силе — да». Шеф звал её к ним полгода. Она тянула из-за родителей.
В шесть утра пришёл ответ: «Ирин, ну наконец. Жду в понедельник, обсудим релокацию».
В семь утра в кухню пришла мать в её халате. Села напротив.
— Не спится?
— Нет.
— Слушай, я подумала. Может, ты правда снимешь Коляну. Тысяч сорок где-то, в Бутово. Полгода. Это двести сорок. Тебе не разорительно.
— Мам.
— Ир, ну он же брат тебе. Один брат, один.
— Я квартиру продаю, мам.
Мать застыла. Чайник как раз закипел и щёлкнул.
— Что ты сказала.
— Я продаю квартиру. Уже звонила в агентство, риелтор приедет в понедельник. Я переезжаю в Москву. Меня туда зовут год, я отказывалась. Из-за вас.
— Иришка, ты с ума сошла.
— Нет, мам. Я наоборот. Я двадцать лет помню, как Колян мой «Матиз» разбил. Двадцать лет. Я думала — было и было. А сейчас сижу и понимаю: я с тех пор живу так, как будто всё, что у меня есть, на самом деле общее. Как будто я кладовка. У вас же там и бабушкина пенсия лежит, и Колины коробки, и папины удочки. Вот и я — кладовка с ипотекой.
— Ты не смеешь.
— Смею, мам. Я единственный собственник. Колян и Настя у меня не прописаны. Завтра у меня риелтор, послезавтра — замок, через неделю — показы. Через два месяца меня тут не будет.
— А мы? — мать вдруг стала меньше. — Мы как же?
— А вы — как раньше. Я звонить буду. Приезжать на праздники. Но кладовкой не буду.
Зинаида Петровна заплакала. Не громко — у неё всегда было тихо, по щекам, без звука. Ирина смотрела и не двигалась. Где-то внутри у неё что-то болело, но это была не та боль, от которой бросаешься обнимать. Это была боль за двадцать лет назад. За «Матиз». За то, что мать тогда не спросила, как она.
— Колян знает? — спросила мать.
— Сейчас узнает.
***
Колян сидел на её диване, в её футболке — взял из шкафа, не спросив, — и пил её кофе из её кружки.
— Коль. Я квартиру продаю. У тебя месяц, чтобы найти жильё. Не у меня — вообще. Снимай, проси у тёщи, у друзей. Машину продавай. Часы продавай. Кеды продавай.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Ир, ты не имеешь права.
— Имею. Я собственник.
— Я в суд подам.
— На каком основании, Коль.
Он молчал. Настя из ванной крикнула: «Что там?»
— Ничего, — ответил Колян. — Ирка шутит.
— Не шучу. К вечеру вас тут не будет. Иначе я вызываю участкового, у меня все документы. Вы сюда вломились без моего согласия, ключи у вас не от вашей квартиры.
— Мать дала.
— Мать тоже не имела права.
Колян поставил кружку. На столик. На дерево, без подставки.
— Ты пожалеешь, Ир. Когда родителям плохо будет, ты вспомнишь.
— Коль. Когда родителям будет плохо — я приеду. Я не зверь. Но не в этом году. В этом году я буду в Москве. А ты будешь искать съёмную в Подольске. И продавать «Камри». Знаешь, в чём разница между мной и тобой? Я двадцать лет работаю на одну квартиру. А ты двадцать лет работаешь на то, чтобы выглядеть. И сейчас тебе придётся выбрать.
***
В одиннадцать утра они уехали. Мать сказала на пороге: «Ты не дочь мне больше». Артёмка плакал, потому что хотел остаться играть с её Алисой. Вика забрала с тумбочки её крем — Ирина видела, но промолчала. Триста рублей за тюбик «Нивеи», пусть.
Колян на пороге обернулся:
— Ир, последний раз. Полгода. Просто полгода.
— Нет, Коль.
Дверь закрылась. Она прислонилась к ней спиной. Стояла так минут пять, может десять.
Потом пошла в кладовку. Достала из сейфа документы на квартиру. Положила на стол. Открыла ноутбук. Написала риелтору, что в понедельник ждёт.
Через две недели позвонил отец. Сказал — Колян «Камри» всё-таки продал. В минус, как и предсказывал, но продал. Сняли двушку в Видном, пятьдесят пять тысяч. Мать с Ириной не разговаривает.
— Иришка, — сказал отец в трубку, — ты только… не пропадай совсем. Мать отойдёт. Я её знаю.
— Пап, я не пропадаю. Я в Москву уезжаю, я тебе говорила.
— Когда?
— Через три недели.
Отец помолчал.
— А я с тобой могу как-нибудь. Ну, в гости.
— Конечно, пап.
Она положила трубку. Кухня уже была не совсем её — риелтор сфотографировала всё для объявления, мебель уезжала с квартирой, новый владелец брал «под ключ».
***
В день переезда грузчики вынесли последнюю коробку. Ирина прошлась по пустой квартире. На плинтусе в прихожей так и осталась царапина от Викиного самоката — она её не закрашивала. Пусть новые хозяева сами решают.
Она закрыла дверь. Повернула ключ. Положила его в конверт для риелтора.
Спустилась во двор. Села в машину — не «Матиз», конечно, давно уже не «Матиз», обычный «Поло», шесть лет ему. Завела.
Открыла переписку с матерью. Последнее сообщение было от Зинаиды Петровны, двухнедельной давности: «Ты пожалеешь». Без точки.
Ирина набрала: «Мам, я уехала. Адрес скину, когда обустроюсь. Целую».
Палец завис над кнопкой «отправить».
Она нажала. Положила телефон на пассажирское сиденье экраном вниз. Включила первую передачу. Выехала со двора.