— Лар. Слушай.
Я подняла глаза от ноутбука. Олег стоял в дверях кухни — в рабочей куртке, пахло от него соляркой и осенью, он только что вернулся со смены. На столе передо мной ноутбук с открытой эксельной таблицей, чек из «Магнита», калькулятор и тетрадь, в которой я двадцать три года записываю, что куда. Я как раз сводила октябрь — у меня всегда сходится копейка в копейку, я бухгалтер.
— Что?
— Мы тут с Димкой подумали.
— «Подумали» — это уже плохо.
— Лар, не язви. Мама стареет. Дача в Боровом стоит без ремонта, папин дом всё-таки. Мы с Димой посчитали — восемьсот тысяч на двоих. Я беру потребительский на четыреста, он на четыреста. Двадцать два процента, на пять лет. Вытянем.
Я закрыла ноутбук.
— Олег. Артёму через два месяца за весенний семестр платить. Девяносто тысяч. У Лизы репетитор по русскому — пятнадцать в месяц до конца учебного года. Ипотека до марта двадцать восьмого — тридцать восемь тысяч. У нас на двоих сто тридцать восемь тысяч зарплата, расходов сто двадцать восемь. Остаётся десять тысяч в месяц. Платёж по твоему кредиту — одиннадцать.
— Ну, Лар. Я ж не из твоей зарплаты прошу.
— Из моей. У нас один кошелёк двадцать три года.
Олег постучал костяшкой по столу — у него такая привычка, когда злится.
— Лар, ты в счетоводы пошла или в жёны? Вечно со своими цифрами. Всё, разговор закончен.
Ушёл в зал. Включил телевизор. Я слышала, как тренер кричит на хоккеистов.
Я снова открыла ноутбук. В графе «остаток» стояло десять тысяч триста сорок. На январь нужно было ещё четыре тысячи на ботинки Лизе — старые она сносила. Я вычеркнула строчку «поездка к маме в Йошкар-Олу летом». Пометила красным: «перенести на следующий год».
Олег никогда раньше не кричал на меня из-за моих таблиц. Он сам не считал — у него с цифрами ровные отношения, как с дачей: вроде бы есть, а толку никакого. Значит, его кто-то накрутил. Мать. Дима. Светка. Все вместе.
Я закрыла тетрадь и подумала, что в прошлом октябре мы хоронили свёкра, и тогда я уже всё видела, просто не сложила.
Иван Петрович умер от инфаркта в начале октября двадцать четвёртого. Похороны я организовывала почти одна, потому что Олег первые сутки сидел в кресле и смотрел в одну точку, а Дима был в командировке в Воронеже и обещал «прилететь к самому».
Поминки устраивали в кафе при автовокзале в Высокогорском — тридцать человек, я договаривалась с поваром, сама согласовывала меню, считала чеки. Сорок две тысячи кафе, восемнадцать тысяч венок, оградка и крест. Шестьдесят ровно. Олег скинул из своих тридцать пять (получка свежая), я доложила двадцать пять с карты — ту самую заначку, что копила на новый холодильник, наш гудел уже как трактор.
Дима приехал прямо к выносу, в чёрном костюме с биркой. На поминках, при всех, достал из конверта десять тысяч и протянул свекрови:
— Мам. Я что собрал — то твоё.
Тамара Петровна обняла его и заплакала. Сказала громко, чтобы весь зал слышал:
— Дима у меня — вся отрада. Без него бы я не справилась.
Я сидела через два места от неё и считала тарелки на столе. Двадцать две по горячему — я их пять раз пересчитывала с поваром, чтобы не ошиблись. Олег смотрел в чашку с компотом. Не сказал ничего. Светка сидела рядом со мной, шепнула:
— Лар, ну ты и крутая. Я б не вытянула.
Я кивнула. Тогда мне это даже было приятно.
Я позвонила Светке в воскресенье вечером.
— Свет. Олег мне про кредит сказал. Восемьсот на двоих. Ты в курсе?
— Лар, я Диме мозг ем уже неделю. У нас же ипотека своя, машина в кредит. Я говорю — погодите. Он не слышит.
— Может, объединимся? Скажем мужикам в субботу за столом, что мы против. Свекровь приедет — пусть слышит.
— Давай, Лар. Я с тобой.
В субботу свекровь приехала с автовокзала — мы её встречали с Олегом на машине. В машине, ещё на парковке, она первая:
— Лариса, ты слышала про дачу? Олежке надо помочь. Без вас Дима не вытянет.
Я промолчала. Не на улице же говорить.
Вечером собрались у нас — у нас просторнее, двушка шестьдесят четыре метра в новостройке, мы её три года назад взяли. Тамара Петровна, Олег, Дима, Светка. Артём приехал из общаги (он на четвёртом курсе платно), Лиза — из своей комнаты со школьным учебником в руке.
Свекровь сама подняла тему за вторым.
— Мальчики. Я хочу, чтобы дача была завершена. Папа мечтал про баню. Сделайте.
Олег:
— Мам, мы посчитали. Восемьсот тысяч пополам.
Я посмотрела на Светку. Светка смотрела в тарелку. Я выдохнула и сказала спокойно, как на планёрке:
— Тамара Петровна. У нас Артём — последний год учёбы, нужно ещё полтора семестра оплатить. У Лизы ОГЭ через семь месяцев. У нас ипотека. Мы не вытянем сейчас четыреста тысяч кредита.
Светка молчала. Я ждала. Молчала.
Свекровь повернулась ко мне:
— Лариса. Это не твои деньги. Это семья. Олег зарабатывает — он и решает.
— У нас совместный бюджет.
— Лар. — Олег, негромко. — Не позорь. Мы же все за столом.
Дима отложил вилку.
— Старший. Раз мама просит. Я свою долю сделаю. Ты что, родную мать обидишь?
И тут Олег сказал — медленно, чётко, не в раздражении даже, а как человек, который повторяет давно отрепетированное:
— Лар, ты вообще тут в счётчики записалась? У нас семья — Романовы. Ты в неё пришла на готовое, без копейки. Сидишь со своими таблицами и нам что-то предъявляешь. Мать просит — будем делать. Без твоих калькуляций.
Лиза опустила вилку. Артём поставил стакан на стол слишком громко — звякнуло о тарелку.
Свекровь добавила:
— Олежек прав. Лариса, ты не родная нам. По-родному ты бы помогала, а не считала.
Светка наконец подняла глаза. Посмотрела на меня. И сказала тихо, но так, что услышали все:
— Тамара Петровна правду говорит, Лар.
Артём встал.
— Я в общагу.
Лиза:
— Я помою посуду.
Я сидела и смотрела на свою тарелку. На ней лежал кусок жареной курицы, нетронутый. Я почему-то очень чётко увидела, что в кухне мигает лампа над плитой — моргнула два раза и ровно загорелась снова. Старая, надо менять.
Лиза мыла посуду молча. Я зашла, взяла полотенце.
— Мам.
— Что, Лиз?
— Папа вообще нормально с тобой говорит?
— Ну. Сегодня нет.
— Мам. Бабушка Тамара тебя не любит.
— Я знаю.
— Давно?
— Лет двадцать.
Дочь помолчала, ставя тарелку в сушилку.
— Мам. А почему ты только сейчас заметила, что папа на её стороне?
Я не нашла что ответить. Стояла с полотенцем и смотрела в её затылок — мокрые пряди, тонкая шея, четырнадцать лет.
— Лиз. Иди делай уроки.
— Мам. Я уже всё.
Она вышла. Я домыла посуду одна.
В понедельник в обеденный перерыв я зашла на Госуслуги и заказала выписку из ЕГРН на участок в Боровом. Четыреста шестьдесят рублей с карты. Через сорок минут выписка пришла на почту.
Земельный участок двенадцать соток. Жилой дом семьдесят восемь квадратных метров. Собственник: Романов Дмитрий Иванович. Дата регистрации: семнадцатое марта две тысячи двадцать второго года. Основание: договор дарения.
Я перечитала три раза.
Свекровь подарила дачу младшему сыну три с половиной года назад. Олег знал? Не знал?
Я распечатала выписку на работе на цветном принтере. Положила в папку. Папку — в сумку. Вечером дома положила распечатку на кухонный стол и стала ждать Олега со смены.
Он пришёл, увидел, сел.
— Это что?
— Это дача в Боровом. Чья.
Молчал секунд десять.
— Ну да. Мама в двадцать втором переписала. Чтоб налоги не платить или что-то такое. Это ж не значит, что не наша.
— Не наша. Это значит — Димина. Целиком и юридически.
— Лар. Это формальность.
— Олег. Ты собираешься взять четыреста тысяч кредита под двадцать два процента, выплачивать его пять лет и вкладывать всё это в собственность твоего брата. У которого на эту собственность бумага. Который через год может повесить замок и сказать тебе спасибо. Это не формальность. Это подарок.
Олег замолчал. Долго. Потом сказал тихо:
— Лар. Я… я думал, мама всем поровну. Когда документы подписывали, меня не было — я в рейсе был. Дима сказал: формальность, чтоб мама налогами не мучилась. Я и поверил.
И вот тут мне его стало почти жалко. Он сидел на кухне в рабочей куртке, в которой пришёл, и впервые за двадцать три года выглядел как обманутый человек. Не тиран, не деспот — просто муж, которого мать с братом обвели вокруг пальца, а он не заметил.
Почти жалко.
— Олег. Ты в субботу при детях сказал, что я пришла без копейки. Что я не родная. Что мои цифры — лишнее. Ты это сказал — зная, что мать тебя обманула, или не зная?
— Не зная.
— А зная — ты бы это сказал?
Молчал. Долго. Потом:
— Лар. Не знаю.
— И я не знаю. И знать больше не хочу.
Я встала и пошла собирать чеки. Двадцать три года в эксельке у меня всё лежит — что Олег переводил матери, что мы платили за похороны, что я давала Диме на свадьбу одиннадцать лет назад, что мы потратили на свекровкин ремонт в позапрошлом году. Восемьдесят тысяч за окно ПВХ и краску. Дима привёз тогда мешок картошки.
Я бухгалтер. У меня сходится.
Юриста посоветовала Ольга из соседнего отдела — её сестру три года назад так разводили, она знала, к кому идти. Анна Сергеевна, женщина лет пятидесяти, без сантиментов.
— Лариса. Если докажете, что супруг брал кредит на не семейные нужды — на улучшение чужой собственности — суд может оставить долг на нём. У вас есть что-то документальное?
— У меня выписка. У меня его сообщения брату в мессенджере — он мне их сам пересылал в марте, хвастался, как они всё распланировали. У меня переписка со Светкой, где она пишет «дача Димина, мы это знаем, Олегу не говорим».
— Отлично. Алименты. Старшему девятнадцать?
— Двадцать через месяц. На него — нет. На младшую — да.
— Несовершеннолетние есть — значит, развод через суд. Раздел имущества — отдельно. Ипотечная квартира делится пополам, но удобнее, чтобы один выкупил у второго долю. Это можно обсудить мирно, можно через суд. Готовы съехать на съёмное на время процесса?
— Готова.
— Подавайте.
Я подала в декабре.
В январе Светка написала мне в мессенджере. Длинное сообщение, на четыре экрана. «Лар, ты чего? Олег убивается. Ты семью разрушила из-за дачи. Это же дача, Лар. У тебя дети без отца. Ты эгоистка, я тебе всегда говорила». Слова в слова почти.
Я ответила одной строкой: «Свет. Ты в марте двадцать второго знала про дарственную? Скажи честно».
Она прочитала. Не ответила.
Так красивее.
В феврале я зашла в «Магнит» рядом со старым домом. Передо мной в очереди стояла Нина Ивановна — соседка с третьего, её муж когда-то работал с Олегом на одной базе. Узнала меня сразу. И сказала громко — так, чтоб услышала кассирша, женщина с тележкой и мужик с пивом:
— Лариса. Ты что натворила-то? Олежка как тень ходит. Из-за дачи семью развалила. У них там мать переживает, в больницу слегла, давление. Дрянь ты, Лариса. Так нельзя — мужа из-за денег бросать.
Я положила хлеб на ленту. Повернулась.
— Нина Ивановна. А вы знаете, что эта дача с двадцать второго года Олегу не принадлежит? Что свекровь её подарила Диме, а Олегу собирались дать в кредит четыреста тысяч на ремонт чужой собственности?
— Откуда я знаю про их дачу. Это ваше семейное.
— Вот. Не знаете. А «дрянь» уже сказали. Удобно так — судить, не зная.
Кассирша молча пробила хлеб. Женщина с тележкой опустила глаза. Нина Ивановна отвернулась к шоколадкам.
Я заплатила. Вышла. Морось, тротуар чёрный, фонари ещё не включили — в феврале темнеет рано.
Прошло четыре месяца.
Развод оформили в марте. Кредит Олег так и не взял — отказался, когда понял, что я подаю. Дима дачу один не вытянул, баню так и не построил. Свекровь, говорят, теперь с ним ругается, что он плохой сын. Это мне Светка прислала — не удержалась, написала в мае. Я не ответила.
Ипотечную двушку мы продали в апреле. Чистыми вышло на двоих почти шесть миллионов. Я взяла свою половину, добавила накопления и купила в ипотеку двушку в Ново-Савиновском — на Чистопольской, два шага до метро, до Лизиной школы пятнадцать минут пешком. Платёж тридцать две тысячи. Зато моя.
Артём этим летом перешёл на бюджет — добил сессию на отлично, попал на свободное место. Минус девяносто тысяч за семестр. Я снова стала откладывать по пять-шесть тысяч на счёт. К следующему лету накоплю на поездку — съездим с детьми в Йошкар-Олу к моей маме, она нас три года не видела.
Олег иногда звонит. Говорит — он отказался от дачи, не общается с матерью и братом. Просит вернуться. Говорит, понял. Я слушаю и кладу трубку. Не кричу, не плачу. Просто кладу.
Лиза спросила меня в июне:
— Мам. Ты папу простишь когда-нибудь?
— Не знаю, Лиз.
— А я не прощу.
— И не надо.
Иногда я думаю — что я разрушила? Семью? Или иллюзию семьи, которая двадцать три года держалась на том, что я считаю, а они тратят? Это нормально — двадцать три года быть кошельком, а потом одним шагом перестать? Или я подло поступила — из-за бумажки про дачу выкинула отца своих детей? Могла поговорить ещё, простить, остаться? Дочь у меня вон какая — без отца теперь растёт. Сын приезжает на выходные — папу не зовёт. Это я разорвала, не Олег. Разорвала я. Что скажете? Я правда хочу знать.
Кирпичи, на которые я не дала денег, лежат у Димы во дворе под брезентом — Светка летом сторис кидала, я случайно увидела. А мои дети из окна теперь видят Казанку. Раздел получился такой — у каждого своё.