Воскресенье, шесть вечера. Катька накрывала стол на троих.
Ещё четыре года назад было четверо, пока Витя был жив. Потом трое. Потом привыкла. Скатерть с вышивкой по краям, маки, ещё свадебная, уже раза три перестиранная, но держится. Три тарелки. Три вилки. Чайник поставила заранее, Андрюша всегда просит чай к котлетам.
В шесть пятнадцать ключ в двери. Сначала он, потом она, как всегда.
— Мам, привет, пахнет хорошо, — Андрюша зашёл, потянулся целоваться.
— Котлеты, — ответила Катька.
— Добрый вечер, Екатерина Петровна, — сказала Лада. Повесила куртку на крючок. Прошла к столу.
Три слова. Три года, три слова на порог. Иногда «добрый день», если в обед приезжали. Иногда «спасибо» в конце, за котлеты или за пирог. Ну и всё, в общем-то.
Катька поджала губы. Это само выходило, она и не замечала, как губы сжимались в полоску. Витя говорил: у тебя, Кать, всё на лице. Может, и на лице. Ну и что с того.
За ужином Андрюша рассказывал про стройку в Жулебино, там фундамент дал усадку, начальство дёргает, сроки горят. Катька кивала и подкладывала котлеты. Лада ела. Иногда улыбалась на что-то Андрюшино, раза два кивнула. Один раз сказала «наверное», не помнит уже к чему.
Три года. Вот это «наверное» из всего ужина.
За три года Катька выучила все Ладины повадки. Сидит с краю, всегда. Локти со стола убирает аккуратно. Телефон в кармане, не на стол, это хорошо, это Катька отметила про себя. Куртку вешает сама, не ждёт. Воспитанная, значит.
Но молчит.
Во второй год спросила у Андрюши, нарочно вечером, когда Лада ушла в ванную.
— Она что, обиделась на что-то?
— Мам, ну ты что. Она стеснительная просто.
— Стеснительная три года?
— Ну, ей время нужно.
— Андрюш, сколько ещё? Пока внуки пойдут — привыкнет?
Он потёр висок, всегда так делает, когда не знает что ответить, с детства. Ладно, думала Катька, ладно. Она взрослый человек, не девочка уже. Её дело сторона.
Только почему-то каждое воскресенье было немного хуже предыдущего. Не сильно. Но было.
В апреле Катька поехала в Магнит на Волгоградском, там отдел заморозки приличный, не то что в ближней Пятёрочке, где всё тает и снова слипается. Вышла из автобуса, пошла через остановку.
И встала.
На скамейке у остановки, трое. Двое незнакомых, третья... Катька не сразу узнала. Потому что та, третья, хохотала, запрокинувшись назад, придерживая волосы от ветра, и ещё что-то говорила при этом быстро, и те двое тоже смеялись, и она снова, и взмахнула рукой куда-то, объясняя.
Лада.
Катька стояла и не могла идти. Просто смотрела.
Лада переложила волосы с плеча на плечо, такой совсем живой, домашний жест. Что-то ещё сказала подруге, та фыркнула. Лада улыбнулась, широко, открыто, не тем осторожным кивком, который Катька знала за три года.
Ей тут было хорошо.
Катька повернулась и пошла в магазин. Заморозку купила, пельмени и рыбные котлеты. Домой шла пешком, хотя автобус как раз подошёл.
Значит, умеет. Всё это время умела.
Просто, не с ней.
Дома переставила герань с подоконника на полку. Потом переставила обратно. Полку протёрла, и так была чистая.
На следующий день тоже думала. Перебирала в голове все их разговоры за три года. Все три с половиной штуки. Что сказала лишнего? Что не так посмотрела? На свадьбе? Или позже, на первом Новом году, когда спросила про детей, может, рано было? Перебирала и не находила.
А может, было? Что-то ведь было, а она не заметила?
На второй день вечером пришло другое: а если ничего не делать, так и будет. Ещё три года. Ещё пять. Лада будет говорить «добрый вечер, Екатерина Петровна», а она, поджимать губы и думать, что сделала не так. До конца.
Нет.
Ехать надо без звонка. Позвонит, та подготовится. Снова будет та самая молчаливая девочка в уголке. А Катьке нужна настоящая.
До Марьино сорок минут с пересадкой. Катька ехала и смотрела в окно, серый апрель, Москва-река внизу, мост, ещё мост.
Дверь открылась почти сразу. Лада, в домашних штанах и сером джемпере, волосы распущены, в руке телефон. На лице, растерянность.
— Екатерина Петровна? Андрей на работе до восьми...
— Знаю. Я к тебе.
Лада посторонилась. Молча, ну да. Катька зашла.
Квартира небольшая, но Катька всегда замечала, уютно тут. Книги везде: и на полке, и стопкой на полу у дивана. Половик пёстрый у входа. На стене маленькие репродукции в рамочках, плотно, наверное, Лада выбирала. Ноутбук на столе открытый, экран погас.
— Садитесь, я чай...
— Не надо. Хотя давай.
Лада ушла на кухню. Зашумела вода, щёлкнул чайник. Потом тишина. Потом вернулась, поставила две кружки, присела на край дивана.
Катька сидела в кресле напротив. Глубокое оказалось, проваливалась чуть. Поёрзала, устроилась.
— Я видела тебя в пятницу, — сказала она. — У Магнита на Волгоградском. У остановки.
Лада не ответила, только чуть изменилась в лице. Что-то осторожное.
— Ты смеялась с подругами. Разговаривала. Нормально, по-человечески.
Молчание. Но другое, чем обычно, плотное, будто слова внутри.
— Три года, — сказала Катька. Тихо, без злости. — Три года я думаю — что не так? Что я сделала? Что сказала?
— Вы ничего не сделали.
— Тогда почему?
Лада посмотрела на кружку. На стену. Потом на Катьку.
— Потому что я не умею. — Голос ровный, но с усилием за этой ровностью. — Разговаривать. В семье. С... с настоящей семьёй.
— Как — не умеешь?
— Меня никто не учил. — Лада убрала с лица волосы. — Мне двенадцать было, когда я осталась одна. Авария. Потом детдом — шесть лет. Там не разговаривают. Там молчат и делают вид что всё в порядке. Это — норма.
Катька слушала. За окном шестнадцатого этажа серела Москва, где-то далеко внизу сигналила машина. Чайник на кухне тихо остывал.
— С подругами — другое, — продолжала Лада. — Там нет иерархии. Никто не оценивает. А вы — вы Андреина мама. Вы важная. Я боюсь сказать что-то не то, и вы решите — ну вот, не та невестка. Что он мог лучше.
— Господи, — сказала Катька.
— Я понимаю, что это глупо. Просто... когда человек важный — я деревенею. Всегда так было.
Катька смотрела на неё. На эту девочку под тридцать, которая три года боялась открыть рот за её столом. Не потому что ненавидела. Потому что боялась не понравиться.
И тут вспомнила, себя. Как сама ездила к Витиной матери, Надежде Дмитриевне, строгой, с вечно поджатыми губами, в первый год после свадьбы. Как та смотрела молча, взгляд, взвешивающий. Как Катька сидела и думала: только бы не ляпнуть чего-нибудь. Как боялась взять лишнее печенье с тарелки.
Ей тогда тоже было страшно. Ровно вот так же.
Помолчала. Потом, не раздумывая, сказала:
— У меня тоже была такая. Витина мать. Ей тогда лет шестьдесят было, крупная, и вот эти губы, — Катька показала, сжала в полоску. — Смотрела так, что я каждый раз думала: сейчас скажет что-нибудь, и всё, я провалюсь.
Лада не шевелилась. Слушала.
— Первый Новый год после свадьбы. Я принесла холодец, у меня он хорошо получается. Поставила на стол, она посмотрела и говорит: «Желатин добавляли?» Я говорю — нет, на косточках варила, как положено. Она ничего не сказала. Взяла вилку, попробовала. Потом молчала до конца вечера.
— И что? — спросила Лада.
— Ничего. Я не знала — понравилось или нет. Три часа маялась. Домой ехали, Витя говорит: «Мам сказала, хороший холодец». Я не поверила сначала. Потом поняла — это её манера. Молчание не всегда «плохо». Иногда просто — человек вот такой.
Лада смотрела на кружку. Чай давно остыл.
— Вы это сейчас специально, — сказала она. Не вопрос. Просто так.
— Нет. Сейчас вспомнила.
В подъезде кто-то хлопнул дверью, шаги по лестнице, потом тишина.
— Её не стало в двухтысячном, — сказала Катька. — Мы так и не поговорили по-настоящему. Ни разу. Столько лет рядом — и ни разу. — Убрала ладони с колен, положила на подлокотник. — Не хочу так с тобой.
Лада чуть подалась вперёд. Совсем немного, но Катька заметила.
— Я не знала, что вы тоже... — начала она и не закончила.
— Все боятся, — сказала Катька. — Просто не говорят.
— Я не стану решать, кто тебе лучше, — добавила она наконец. — Это не моё дело. Я просто... хотела ужинать по-человечески. Чтобы ты сидела — и было хорошо.
Лада смотрела на неё. Губы чуть дрогнули.
— Я тоже хотела, — сказала она тихо. — Просто не знала как.
Посидели молча. Минуту, наверное, или две. За окном апрель, серый и живой.
— Слушай, — сказала Катька. — У меня дома пирог с капустой. Поедем?
Лада подняла глаза. Медленно.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
Пауза. Потом Лада встала:
— Дай пять минут — оденусь.
Через неделю, в шесть пятнадцать, вошли, сначала Андрюша, потом Лада.
Скатерть с маками. Три тарелки. Котлеты.
Андрюша сел, потянулся за хлебом. Катька разлила борщ. Лада поправила вилку.
— Я тут на Озоне форму для кекса видела, — сказала Лада. — Силиконовую, с розочками по краю. Смешная такая. Вы не делаете кексы?
Катька поставила кастрюлю.
Не сразу поняла что изменилось. Потом поняла.
Лада смотрела на неё, и ждала ответа.
— Пробовала один раз, — сказала Катька. — Прилипло к форме, выкинула.
— Наверное, надо было смазать?
— Наверное. Я не разобралась.
Андрюша смотрел на них попеременно, с таким лицом, будто не верит. Потёр висок по привычке. Катька заметила, но ничего не сказала.
Ели. Потом чай. Потом Лада помогла убрать со стола, сама, без предложения. Стояли рядом у раковины, Катька мыла, Лада вытирала. Молча, но уже не той тишиной, что прежде.
Пар тянулся к форточке. Вода была горячей, Катька привыкла, а Лада каждый раз чуть отдёргивала руку, когда принимала тарелку.
— Обжигает? — спросила Катька.
— Терпимо.
— У меня всегда так. Витя говорил — руки варю. Ну и что, зато чисто.
Лада улыбнулась. Не осторожным кивком, а просто.
— Андрей в детстве посуду мыл? — спросила она.
Катька остановилась на секунду. Потом снова кастрюля под воду.
— Витя приучил. Говорил: мужик, который посуду не моет, — это не мужик, это приложение. — Смешок. — Андрюша ворчал, а делал.
— Он и сейчас моет, — сказала Лада.
— Правда? — Катька покосилась. — Мне не говорил, что терпеть не мог.
— Не знаю. Просто делает.
— Витя был бы доволен.
Помолчали. Лада вытерла тарелку, поставила в горку. Взяла следующую.
— Расскажите про него, — сказала она вдруг, тихо. — Андрей мало говорит.
Катька стояла над раковиной. За окном уже совсем стемнело, фонарь во дворе мигнул и успокоился.
— Я потеряла его в апреле, — сказала Катька. — Четыре года уже. Сердце. Утром ещё картошку жарил, к обеду — скорая. — Провела губкой по дну кастрюли. — Любил котлеты. Поэтому каждое воскресенье и делаю. Привычка.
Лада не сказала ни слова. Просто взяла кастрюлю, которую Катька поставила сохнуть, и вытерла полотенцем, аккуратно, по кругу, как делают с хорошей вещью.
— Спасибо, что рассказали, — сказала она.
Катька кивнула. Горло чуть сжалось, само, она не ждала.
Когда ушли и Катька закрыла дверь, постояла в прихожей. В квартире пахло котлетами и мытой посудой, из-за стены бубнил соседский телевизор. Обычный воскресный вечер в Кузьминках.
Катька ушла на кухню, поставила чайник. Налила себе. Села.
Может, в следующий раз Лада скажет ещё что-нибудь, про кексы, или совсем про другое. Про что именно, да уже и не важно.
А вы бы поехали без звонка, чтобы наконец услышать правду, или подождали бы, пока само рассосётся? Я не уверена, что сама решилась бы. Катька решилась, и, кажется, успела. Если узнали себя или подругу — подпишитесь: здесь истории про то, о чём обычно не говорят вслух.