Данила, её старший, вышел к подъезду без куртки. Май, тепло, в Кузьминках уже третий день такое. В кармане джинсов руки держал, привычка с зимы, никак не отвяжется. В другой руке пакет из Детского Мира: голубой комбинезон, который Настя и Маша выбирали вчера полтора часа.
Ждать пришлось недолго. Яндекс-такси притормозило у бордюра через восемь минут.
Маринка вышла из машины с той особой осторожностью, с какой выходят с новорождёнными на руках, медленно, не отрывая взгляда от лица ребёнка. Серое пальто поверх больничной пижамы. Конверт с выпиской зажат в зубах, пока нащупывала ручку дверцы.
Данила шагнул вперёд, забрал конверт.
— Дай, мам.
На лавочке у подъезда Тамара Васильевна из двадцать второй сидела неподвижно и смотрела на всё это. Рядом с ней примостилась Лидия Семёновна с первого этажа, нянчила в руках целлофановый пакет с чем-то.
Тамара Васильевна дождалась, пока Маринка дойдёт до первой ступеньки.
— Ну и когда уж это кончится, — произнесла она, ни к кому конкретно. Вслух. Громко.
Данила чуть сбавил шаг, но не остановился.
— Мало ей было, ещё одного надо было...
— Тамара Васильевна, — тихо сказала Лидия Семёновна. — Ну что вы, в самом деле.
— Что я, что я. Правду говорю. Одна она, и всё одна, и нарожала.
Маринка остановилась. Перехватила Гришу повыше. Гриша спал, ему было три дня, он и не услышал ничего.
— Тамара Васильевна, — сказала Маринка ровно. — Если мне нужен будет ваш совет, я зайду.
— Вот! Вот уже дерзит!
— Нет. Просто вы не звали — и я не звала. Договорились?
Тамара Васильевна поджала губы. Это у неё такое выражение было, отработанное за семьдесят три года: вроде и нечего сказать, а молчать несправедливо.
Данила уже держал дверь подъезда открытой. Маринка прошла, не оглядываясь.
— Погодите, — вдруг сказала Лидия Семёновна и встала. — Вот, это тебе.
Протянула свой пакет. Внутри оказалось несколько яблок и маленькая пачка рисового печенья, мягкого, такого в Пятёрочке около детского питания кладут.
— Поздравляю. Красивый мальчик.
Маринка посмотрела на неё. Кивнула. Сказать ничего не смогла, потому что горло сжалось, сама от себя такого не ждала.
Квартира встретила запахом жареных котлет и топотом двух пар ног по коридору.
Настя и Маша стояли у порога в обнимку. Маша держала лист А4, на котором синим фломастером было написано «ГРИШКА ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!!!» и нарисован цветок размером с половину листа.
— Тихо, — сказал Данила с порога. — Он спит.
— Тихо! — шёпотом крикнула Маша.
— Ты сама орёшь, — сказала Настя.
— Я шёпотом ору!
— Девочки, — тихо сказала Маринка. — Часа через два проснётся сам. Дождитесь, он сам даст знать.
— Он будет кричать?
— Ещё как.
— Здорово, — сказала Настя и ушла в комнату с видом человека, который готов к любому развитию событий.
Маринка прошла в маленькую комнату, опустила Гришу в кроватку, выпрямилась и просто стояла с минуту, смотрела на него. Руки ещё помнили больничную ручку переноски, ладони слегка дрожали, не от усталости, а так, само собой.
Из кухни пришёл запах котлет погромче и звон чайника.
— Мам, ты ела вообще? — донеслось через стену.
— В роддоме кормили.
— Это не ответ.
Данила уже ставил тарелку с котлетами и гречкой на стол, рядом положил хлеб, майонез, вилку. Это у него такая система была: если не знал точно, что нужно, ставил всё, что нашёл, пусть человек выбирает.
Маринка опустилась на стул.
— Тамара Васильевна сегодня, в общем, на высоте, — сказал он, сев за стол.
— Слышала.
— Хочешь, я с ней поговорю?
— Данил. Не надо.
— Она всегда же так.
— Знаю. — Маринка взяла кусок хлеба. — Ей семьдесят три года, Дань. Она так и будет. Ей, понятное дело, скучно, и вот она себе развлечение находит. Это не лечится.
— Но ты расстроилась же.
Маринка подумала.
— Совсем немного. Минут пять. Уже прошло.
Данила посмотрел в тарелку, промолчал. Маринка поняла, что он не согласен, но не будет спорить. Это тоже у него было отработанное, с лет тринадцати, молчать когда не согласен, не давить.
Из комнаты выглянула Настя:
— Мам, а Гриша сейчас у нас будет жить навсегда?
— Навсегда, конечно.
— А он будет нашей комнаты?
— Нет, у него своя кроватка в маленькой комнате.
— Хорошо, — кивнула она удовлетворённо и ушла.
Данила улыбнулся. Маринка тоже, сама не заметила как. Просто дочка говорила «будет нашей комнаты», как три года назад, когда ещё не разобралась с падежами.
Данила налил чай, поставил кружку перед матерью. Горячую, Маринка почувствовала жар от керамики ещё до того, как взяла в руки.
— Спасибо, — сказала она.
Он кивнул. Встал, пошёл к раковине мыть посуду.
Поздно вечером, когда двойняшки уснули, а Данила возился в своей комнате с задачами по физике (он сдавал ЕГЭ в июне, уже через месяц, Маринка старалась об этом не думать), она сидела на кухне с Гришей на руках.
Гриша не хотел ложиться в кроватку. Требовал рук. Маринка и не спорила.
На подоконнике стоял горшок с геранью, зацвела вот в апреле, незаметно. Красные цветки, яркие, несмотря на то что лампочка давно надо было поменять.
Надо завтра позвонить в ФСС насчёт пособия. И спросить у бригадирши Веры Тихоновны, как с декретом у частников, Маринка не помнила, в прошлый раз само как-то оформилось.
Гриша вздохнул во сне. Коротко, доверчиво.
Маринка поставила кружку. Чай был ещё тёплый, хотя налила почти час назад.
За окном Кузьминки шумели по-майски: маршрутка 26-го маршрута за домом, голоса во дворе, кто-то хлопнул дверью подъезда.
Тамара Васильевна, наверное, давно ушла домой.
А у вас есть такая соседка по лавочке, которая знает про вас больше, чем вы ей рассказывали? Я думаю, что таким людям просто нужно за что-то держаться, раз уж всё остальное ушло. Но от этого не легче. Если эта история узнаваемая, подпишитесь, здесь такие истории, которые случаются у каждого второго подъезда.