Виктория заметила его в субботу утром, когда вышла за секатором. Через четыре ряда смородины, за штакетником Петра Никаноровича, вернее, за тем, что от штакетника осталось, стоял незнакомый парень в чёрной ветровке и смотрел на грядки. Просто стоял. Руки в карманах.
Молодой, лет двадцать пять, не больше. Кроссовки белые, городские, уже с глиной на левом носке. Телефон в руке. И такой вид, будто ему задали вопрос на иностранном языке и ответ он не нашёл.
Участок Петра Никаноровича пустовал год. Старик умер прошлым летом, хоронить приезжали дети: молча закрыли дом, поставили замок на калитку. Никто из дачников особо не знал, что с участком будет. Виктория знала одно: следующей весной яблоня Петра Никаноровича опять полезет ветками на её сторону.
Она взяла секатор и пошла к забору.
— Вы к кому?
Парень повернулся. Лицо молодое, немного растерянное.
— Я... — он оглянулся на дом, будто видел его впервые. — Я вот это наследовал. Дача.
Понятное дело. Внук.
— Дмитрий? — спросила Виктория наугад.
— Дима.
Дима приехал один, с рюкзаком и пакетом из строительного. Ни лопаты, ни мотыги, ни лейки. Первую ночь, похоже, провёл в доме, который не топили уже год, с прошлого лета.
Она наблюдала за ним через забор с видом бывалого огородника. Ну, не то чтобы специально, просто её гряда редиски приходилась как раз на той стороне.
Дима подобрал шланг, потащил к томатам. Шланг лежал тряпкой, напора никакого. Он постучал по нему ногой, посмотрел куда-то в сторону, потом снова в телефон.
— Кран открыть надо! — крикнула Виктория. — Вон он, у угла.
Дима дёрнулся, уронил шланг.
— А. Спасибо.
— И в корни не лей, прямо под листья не надо. Виктория. Соседка.
— Дима. — Он уже успел сказать это.
— И понятно, — сказала Виктория. — Внук Петра Никаноровича.
— Да.
Он смотрел на томаты с таким видом, с каким смотрят на инструкцию к незнакомой технике: всё нарисовано, ничего не ясно.
Первые два дня Виктория его особо не трогала. Захочет, спросит. Её Коля, четыре года как ушедший, тоже поначалу не знал разницы между базиликом и петрушкой, а потом разбирался в каталоге «Гавриш» лучше неё. Каталог до сих пор лежит в ящике под верстаком. Виктория его не выбрасывала. Незачем.
На третий день Дима появился у забора сам. Держал телефон экраном вперёд.
— Подскажите, вот это что?
На экране: куст где-то по колено, листья широкие, ягоды серые, прозрачные.
— Смородина. Белая. Её уже можно было собирать, перестояла.
— Пропустил?
— Пропустил. — Виктория помолчала. — Пётр Никанорович белую смородину сам почти не ел. Говорил, кислая. Приходил ко мне за малиной: «Вик, налей малинки, у тебя слаще». Я и наливала.
Дима смотрел на куст долго. Потом тихо:
— Он всегда рассказывал про это место. Говорил: «У меня там всё есть, яблоки сами растут, соседи нормальные». Я думал — хвастается. Он всегда хвастался.
— Ты давно последний раз был?
— Лет двенадцать. Наверное.
Слово за слово, он и рассказал.
Дед умер год назад. Мама умерла в марте этого года. Быстро, без предупреждения: март, больница, и всё. Дима снимал комнату на Юго-Западной, работал удалённо как дизайнер. Из близких не осталось никого.
Виктория слушала. Не перебивала.
— Я думал — продам, — сказал Дима. — Приехал, а как-то не могу. Не понимаю даже почему.
— А не надо понимать, — сказала Виктория. — Вот лейка у забора. Завтра утром полей томаты, по полтора ведра под куст.
Дима посмотрел на лейку. Потом на неё.
— Я правда не умею.
— Научишься. Руки есть?
— Есть.
— Ну вот и порядок.
А помог он, не поверите, с навесом.
Виктория давно хотела поставить полог над верандой: доски лежали второй сезон, Коля готовился, да не успел. Сама к молотку не подходила, левое плечо, старая история, разговор с хирургом в районной поликлинике давно закрытый. Ну и ладно.
Дима увидел доски, спросил: «Это что, делать надо?» Виктория объяснила. Он сказал: «Попробую».
Молоток у него был первый раз в руках, видно было сразу. Первый гвоздь вошёл криво, второй согнулся пополам. Он примерялся заново, тихо ругнулся по-городскому, без размаха. Потом ничего, наловчился. Молоток стучал по доске, по забору, один раз по пальцу.
Виктория сидела рядом на колченогом стуле, говорила куда что ставить. В руках была кружка, старая эмалированная с незабудками, Коля привёз с турбазы под Пушкиным ещё в девяностых. Тёплая в ладонях, пахло от неё чаем и чуть дымом: сосед через два участка жёг мусор с утра, и запах ходил по всему СНТ «Заречное».
К вечеру навес стоял. Немного криво слева.
— Держится, — сказала Виктория.
— Держится, — согласился Дима.
Коля бы так и сказал: держится и хватит.
В пятницу вечером Виктория прикинула: уедет. Дачники в пятницу разъезжались кто куда, по делам, в Москву за продуктами. Короче, так было всегда.
Но в субботу утром, когда она вышла полить, в окне у соседей горел свет.
Дима сидел на крыльце с городской кружкой. Увидел её, помахал рукой.
— Полуторника привезли?
— Привезла.
— Дайте пакетик. Дед, говорили, редиску любил.
Виктория принесла семена. Дима взял аккуратно, держал двумя руками, рассматривал надпись: «Редис Заря, ранний, 20 г». Пакетик как пакетик. Ничего особенного.
Четыре года она провела в этом СНТ одна: с яблоней Коли, с его малинником, с каталогом «Гавриш» в ящике под верстаком. Участок через забор всё лето стоял пустой.
Теперь там было светло.
Случались у вас на даче такие нечаянные соседи, никто никого не звал, а само как-то сложилось? Я такие истории собираю, потому что в них самое дачное. Подпишитесь, здесь рассказы из подъездов, плацкартов и дачных шести соток.