Этот звонок раздался в промозглом апреле 2026 года. На спутниковом телефоне режиссёра Андрея Гришакова, человека, который уже много лет снимает быт и жизнь последней таёжной отшельницы, высветился знакомый, почти забытый номер. Агафья. Он удивился. Последний раз она нажимала эту единственную заветную кнопку почти год назад. И всякий раз такой звонок означал что-то действительно серьёзное, ведь просто так беспокоить «большую землю» она не привыкла. В трубке, пробиваясь сквозь треск помех и шум ветра где-то над горными вершинами Западного Саяна, послышался её голос — глуховатый, немного певучий, с теми старинными интонациями, которые давно исчезли из речи городских жителей. Она не тратила время на долгие приветствия. Связь здесь, в распадке реки Еринат, всегда была ненадёжной, спутник мог уйти из зоны доступа в любую секунду.
Агафья говорила быстро, словно боялась, что драгоценные секунды утекут, как вода сквозь пальцы. Она сказала, что продукты кончились. Что до конца декабря, а на дворе стояла ещё только весна, им не дотянуть. Закончилось всё: мука, крупы, даже сено для коз и комбикорм для немногочисленной птицы. И на этой фразе, полной отчаяния и смирения одновременно, связь оборвалась. Тишина в трубке повисла зловещая. Что значит «не дотянуть до конца декабря», когда припасы иссякли уже сейчас, когда до нового урожая ещё полгода тяжкого, голодного времени? Этот вопрос не требовал мгновенного ответа, он требовал действия. И в который раз люди, знавшие Агафью Карповну не понаслышке, засобирались в дорогу, понимая, что просьба о помощи — это не каприз старого человека, а суровая необходимость, продиктованная тайгой.
Что заставляет восьмидесятилетнюю женщину жить там, где даже крепкие мужики-блогеры, пробивающиеся к ней через снега и буреломы, чувствуют себя на грани выживания? Ведь то, что для бывалых таёжников и путешественников является экстримом и преодолением себя, для этой маленькой, ростом всего в сто сорок восемь сантиметров, старушки — обычная повседневность, её быт . Каждый раз, когда она нажимает кнопку вызова, она как будто протягивает невидимую руку из своего далёкого прошлого в наше настоящее. Но что именно она просит? Только ли еду и батарейки? Или за этими простыми, приземлёнными нуждами кроется нечто большее, что мы, живущие в мире штрих-кодов и беспроводных технологий, не всегда способны понять? Она просит сохранить тот островок жизни, который остался последним в своём роде. И чтобы понять, почему мешок муки для неё сродни чуду, нужно присмотреться к тому, как устроен этот мир сейчас, без прикрас и легенд.
Великий пост, время духовного очищения через молитву, Агафья встретила в одиночестве. Для кого-то это время ограничений и тоски по скоромной пище, но только не для неё. Её духовный наставник, иерей Игорь Мыльников, говорит, что для «Агафьюшки» это радостное и благостное время, а ограничения в еде — естественный образ жизни. Она удивительно аскетична, и это не показное смирение, а суть её естества. В её избе есть картошка, морковь, горох. Казалось бы, что ещё нужно человеку, привыкшему к лишениям? Но реальность, как это часто бывает в тайге, оказывается куда прозаичнее и жёстче. Быт отшельницы не терпит романтики. Помощница Валентина Иванова, женщина верующая и крепкая, которая решилась на духовный подвиг и прожила с Агафьей бок о бок несколько месяцев, вернувшись, рассказывала удивительные вещи, которые стирают глянцевый образ «сибирской робинзонши».
Оказалось, что стирать бельё стиральным порошком или даже простым хозяйственным мылом в этой Обители, как называет Агафья свою заимку, категорически нельзя. «Оно погано», — говорит она о мирской химии. Поэтому стирка происходит по старинке, прямо в ледяной воде реки Еринат. Воду нужно сначала нагреть в ведре на костре, замочить бельё, а потом долго и тщательно полоскать на течении . Труд, который и молодой женщине покажется тяжёлым, Агафья Карповна привычно выполняет сама. Да что там стирка — она до сих пор, в восемьдесят с лишним лет, таскает на коромысле вёдра с водой в гору, где расположен её огород. Помощница Валентина, приехавшая из Москвы, искренне изумлялась: она так и не смогла научиться управляться с коромыслом, а Агафья делает это почти играючи. И это при том, что сил, по собственному признанию, у неё всё меньше. «Восемьдесят второй год пошёл, едва-едва с постели только встаю», — жалуется она иногда, но когда нужно, она способна срубить небольшую ёлку за пятнадцать минут.
Как же сочетается в этом хрупком теле такая немощь и такая невероятная сила духа? Может быть, ответ кроется в том, что она называет себя не просто отшельницей, а инокиней, несущей службу в тайге? Для неё каждый день — это не борьба за существование, а служение. Она не пользуется лампадками, потому что масло для них кажется ей пропитанным «химией», и вместо этого добывает живой огонь прямо в печи, чтобы зажечь свечу для молитвы. Она молится истово, нараспев, и, как говорят знающие её люди, не лукавит душой. Она чувствует любую фальшь, любое притворство. Её сердце, по словам той же помощницы Валентины, «зоркое», враньё оно чует сразу. Может быть, именно эта кристальная честность перед Богом и перед самой собой даёт ей силы жить там, где давно бы сдались другие? Ведь она не просто живёт, она хранит тот самый уклад, который, как ей кажется, угоден Богу, и где всё должно быть «чистым», незапятнанным печатью современного мира.
Но даже в таком, почти монастырском уединении, Агафья не может оставаться совершенно одна. И речь не только о людях. Её маленькое хозяйство — это и отдушина, и тяжёлое бремя. У неё есть козы, куры, собаки и целое множество кошек. Цыплят она, по рассказам, баюкает в ладошках, разговаривает с ними как с малыми детьми. Но за всей этой живностью нужен глаз да глаз, особенно когда тайга начинает наступать на избушку. Недавно у Агафьи случилась настоящая беда — повадились два наглых соболя. Эти юркие зверьки, вместо того чтобы бояться человека, почувствовали себя на заимке полноправными хозяевами. Они пробрались в кладовку и устроили там настоящий погром. Агафья с горечью рассказывала духовнику, как берегла «неприкосновенно» кусочек солёного свиного сала, как хранила до какого-то особого случая сушёную рыбу в берестяном туеске. А соболя всё это нашли, прогрызли и «испакостили всё, до последней капли» . Теперь, говорит она, ни кур нельзя выпустить — боятся, сидят в засаде, несутся мало, — ни коз на выпас не выгонишь, потому что там, в траве, клещи, а обработать скотину нечем.
Этот, казалось бы, незначительный эпизод с соболями обнажает трагическую уязвимость её быта. Ведь дело не только в пропавшей рыбе. Дело в том, что она осталась без стратегического запаса, который был её страховкой на случай голодного времени. И если у городского человека есть холодильник, магазин за углом или служба доставки, то у Агафьи Лыковой есть только погреб, река и лес. И когда лес в лице двух шустрых соболей нарушает этот хрупкий баланс, жизнь повисает на волоске. Добавим к этому постоянный страх перед большой водой. Река Еринат, несущая свои воды с гор, весной становится опасной. Агафья с тревогой говорила: «Сейчас всё таять начало. Всё затоплят, по воде хожу, курицы по воде бродят». Она боится наводнения, того самого, которое не так давно уже смыло у неё баню и нежилую избушку. И хотя её собственная изба стоит наверху, переживания за хозяйство, за скотину, за огород, который может быть размыт, не дают ей покоя. Природа, которую она любит и считает раем, одновременно является и самой грозной силой, способной в одночасье уничтожить всё, что создано непосильным трудом.
И вот тут возникает самый сложный, самый неоднозначный момент в истории Агафьи Лыковой. Она — отшельница, хранительница уклада, но при этом её жизнь находится в прямой, я бы даже сказал, критической зависимости от мира, который она отрицает. Она не приемлет «штрих-коды» и консервы, но когда заканчивается сено, комбикорм или та самая мука, на помощь приходят вертолёты. И это не ирония судьбы, это суровая реальность, с которой она давно смирилась, приняв её как благо. Ведь раньше, во времена губернатора Амана Тулеева, помощь была регулярной и системной . Сейчас же, по сути, всё держится на доброй воле неравнодушных людей. Кто-то собирает деньги «с миру по нитке», кто-то, как волонтёр из Кемеровской области Николай Седов, лично закупает фрукты, овощи, мясорубку, бензин для генератора и везёт это всё через горы. Родственники передают мороженое молоко и крестьянское масло . Эти люди знают, что их дар может не подойти: если отшельница решит, что привезённое молоко от «нечистой» коровы или мясо недостаточно постное, она, не задумываясь, выбросит продукты или попросит увезти их обратно. Она — дама капризная, как говорят те, кто сталкивался с ней постоянно. Но этот каприз — не барство, это жёсткое следование собственным представлениям о чистоте и грехе.
Что же заставляет этих самых волонтёров, священников, чиновников снова и снова снаряжать вертолёты, тащиться по бездорожью, рисковать жизнью в аэролодках, лишь бы передать старушке мешок пшена и восковые свечи? Ответ кроется, наверное, в том, что Агафья — это наша общая память. Живая, дышащая, строгая, но по-своему и любящая. Она не просто персонаж из репортажей, она — символ той России, которую мы потеряли и которую до конца понять не можем. Она называет свою заимку раем, местом, где воздух чист, вода — «как слеза», а закаты замирают в сердце. Но при этом она всегда, каждый день, на грани. Её тело уже не слушается так, как раньше. Помощники, даже самые преданные, надолго не задерживаются. Тот самый дьякон Георгий Данилов из Орска, с которым у Агафьи давние и тёплые отношения, согласился приехать вновь, но для этого нужен вертолёт, нужны средства, нужна благоприятная погода. А пока он доберётся, ей нужно справляться самой: топить печь, отбиваться от соболей, считать оставшуюся картошку и молиться.
И она молится. Молится о тех, кто ей помогает. Когда к ней прилетают гости, она выходит, улыбается, угощает их сушёными ягодами и читает молитву на прощание. В этом нет ни грамма наигранности. Она искренне верит, что власть может быть милосердной, она писала письма и Аману Тулееву, и даже Владимиру Путину с просьбой навестить её, обещая свои молитвы. Это не лесть, а её способ взаимодействия с «большим миром», который она видит через призму монархического, почти библейского восприятия, где есть правитель и народ. И её просьбы — это всегда тонкая нить между смирением и требованием справедливости.
Когда читаешь сводки о доставке «полтонны гуманитарной помощи» или о том, что вертолёт закинул на заимку бензопилу и комбикорм, задумываешься о парадоксе. Мы хотим, чтобы она оставалась той самой отшельницей из советских очерков, живущей в гармонии с природой, не зная электричества. Но она уже давно не та. В её жизни появился спутниковый телефон, бензопила сменила двуручную пилу, а привозная мука — самодельный хлеб из суррогатов. И это не хорошо и не плохо, это просто жизнь. Иначе бы её уже не было. Она балансирует на стыке эпох, используя ресурсы двадцать первого века для сохранения уклада семнадцатого. И её просьбы о помощи — это не проявление слабости, а способ сохранить этот баланс. Она просит не взять её из тайги, а дать ей возможность остаться в ней. Остаться, чтобы на рассвете слышать не звонок мобильного, а шум горной реки, чтобы видеть не экран телевизора, а пламя свечи, зажжённой от живого огня, и знать, что где-то там, внизу, есть люди, которые, услышав её слабый голос в трубке спутникового телефона, скажут: «Потерпи, родненькая! Мы уже летим».