Можно ли вообще назвать детством существование, в котором нет места игре? Вопрос этот повисает в воздухе, когда речь заходит о последней знаменитой отшельнице России — Агафье Карповне Лыковой. Женщине, родившейся и прожившей всю жизнь в глухой тайге, вдали от цивилизации. Многие, задумываясь о её судьбе, представляют себе романтическую картинку: жизнь на природе, чистая вера, отсутствие мирской суеты. Но за этой картинкой скрывается реальность, в которой не нашлось места самым обычным, казалось бы, атрибутам человеческого детства — куклам и игрушкам. Почему так вышло? Ответ сложнее, чем просто «негде было взять». Это целая история о том, как среда, вера и суровая необходимость с самого рождения лепят из человека совершенно иное существо.
Когда Агафье Лыковой, уже глубоко пожилой женщине, кто-то из гостей задал простой, казалось бы, вопрос: играла ли она в детстве в куклы, она замешкалась. Она даже не сразу поняла сути вопроса. Что это за странная забава — играть с подобием человека? Это сейчас нам кажется дикостью: ну как так, ребенок жил без игрушек? Но для Агафьи это было такой же данностью, как воздух или вода в Еринате. Её детство, проведенное на таежной заимке, было наполнено не игрой, а работой, которая и являлась главным содержанием жизни с того момента, как человек начинал осмысленно двигаться. Игрушки — это продукт досуга, а досуга тайга не предусматривала.
Отец Агафьи, Карп Лыков, сознательно увел семью от мира, который считал царством Антихриста. В его мировоззрении все, что было связано с «мирским» — от книг до простых развлечений, — несло на себе печать греха. В такой системе координат игрушка была не просто пустым предметом, а настоящим духовным соблазном. Старообрядцы-беспоповцы, к которым принадлежала семья, крайне строго толковали Священное Писание. Там, где обычный человек видел куклу, они видели идола. Ведь кукла имеет лицо, пусть и нарисованное. А любое изображение человека, согласно их прочтению заповедей, — это уже нарушение запрета на создание кумиров. Именно поэтому в старообрядческой среде не было традиции рисовать портреты или создавать скульптуры; отголоском этого табу является и отношение к куклам как к «мертвым детям». Играть с ними — значит проявлять неуважение к Божьему творению и к самой смерти. Это глубочайший мировоззренческий пласт, который совершенно непонятен современному человеку, выросшему в окружении кукол Барби и трансформеров, но для Агафьи это был неоспоримый закон, данный свыше.
Когда ей позже, уже после знакомства с большим миром, привезли игрушки — красивую куклу, плюшевую собачку, фарфорового пупса, — реакция была показательной. Она не просто не обрадовалась, она испугалась. «Не можно нам», — сказала она, пояснив, что играть «мертвыми детьми» никак нельзя, потому что игры ведут в муку вечную. Это не было кокетством или старческой причудой. Это было проявлением глубочайшего внутреннего запрета, въевшегося на уровень рефлексов. Стоит только представить себе эту сцену: простая изба, пропитанная запахом воска и древесины, и лежащие без дела яркие пластмассовые игрушки, к которым хозяйка боится притронуться. Она их воспринимала как нечто чужеродное и даже опасное, как нечто, что может нарушить тот хрупкий духовный баланс, в котором она существовала всю свою жизнь.
Но что же тогда было в руках у маленькой девочки, родившейся в апреле 1945 года в таежной глуши? Неужели она никогда не испытывала потребности заботиться о ком-то понарошку, баюкать, пеленать? Оказывается, была одна вещь, которую сама Агафья в разговоре с ней своим врачом Игорем Назаровым, много лет ее наблюдавшим, вдруг с улыбкой назвала своей игрушкой. Это был клубок ниток . Грубо спряденных из конопли, жестких, серых — но своих. Что чувствовал ребенок, качая этот бесформенный шар тряпицы? Наверное, это и было проявлением врожденного материнского инстинкта, который не могли истребить никакие запреты, но который был направлен не на антропоморфный объект, а просто на кусочек тепла и фактуры. К слову, у многих крестьянских детей, живших в крайней бедности, игрушками становились соломенные куколки или щепки, обернутые тряпицей. Но у Лыковых не было даже этого, потому что любое подобие человека исключалось религиозным сознанием.
Почему же семья Лыковых, а значит, и маленькая Агафья, пришла к такой крайней степени изоляции, что даже клубок стал для девочки другом? В литературе часто можно встретить мысль, что Лыковы сами загнали себя в тупик . Их неистовая вера, их убежденность в том, что только они являются истинными христианами, подтолкнула их к максимальному разрыву с человечеством. Это не просто изоляция ради безопасности, это изоляция как форма исповедания веры, как способ сохранить чистоту души. В таком мире не было места развлечениям. Агафья не просто не имела игрушек — она не слышала песен, не знала, что такое танец, и даже смеяться было не принято. Смех и пляски считались бесовскими проявлениями, уводящими от молитвенного настроя. Её детство было лишено не только материальных артефактов игры, но и самой стихии игры, эмоциональной палитры, которую мы считаем естественной для ребенка.
Само детство Агафьи было полностью лишено того, что мы называем «нормальностью». Что такое нормальное детство в нашем понимании? Это школа, друзья, игры во дворе, первый опыт осознания себя как личности в социуме. У Агафьи всего этого не было. Она никогда не ходила в школу, потому что ее там просто не было. Грамоту — церковнославянскую и печатную гражданскую — она постигала по старинным книгам в кожаных переплетах сама. Эти книги были единственным мостом в мир знаний, но они же и очерчивали границы дозволенного. Представьте себе не девочку, а крохотную женщину, которая, едва научившись твердо стоять на ногах, учится ткать холст, прясть, доить козу и искать целебные травы. Её пальцы с младенчества привыкли не к пластмассовым погремушкам, а к грубой конопляной нити и рукоятке инструмента. Сам мир вокруг был для нее и школой, и мастерской, и храмом, но никак не игровой площадкой.
Стоит ли удивляться тому, что в этих условиях сформировалось особое, «таежное» мировоззрение? Даже когда к Лыковым пришли геологи и внешний мир буквально вломился в их жизнь, Агафья, тогда уже взрослая женщина за тридцать, не могла просто взять и принять его законы. Когда она впервые увидела ребенка из «большого мира», она, по свидетельствам родственников, с изумлением спросила: «Что это за маленький человек?». Она просто не знала, как выглядят дети, кроме ее собственных братьев и сестры, когда те были маленькими. Для нее это было чудом и открытием, но не тем открытием, после которого хочется самой окунуться в материнство. Напротив, Агафья четко давала понять потом, что никогда не мечтала быть невестой и не хотела замуж. Откуда взяться таким мечтам, если перед глазами не было ни одного примера романтических отношений, кроме отношений отца и покойной матери, полностью подчиненных быту и вере? Детство без кукол — это, в конечном счете, и юность без образа будущей семьи. У нее не было культурного кода, который закладывается в нас через сказки, игры в дочки-матери, через подглядывание за миром взрослых.
Однако можно ли утверждать, что отсутствие игрушек — это однозначно плохо? Вопрос сложный. С одной стороны, современному сознанию ребенка, у которого есть все блага цивилизации, такое детство кажется ужасающе пустым и даже жестоким. Мы склонны жалеть Агафью: как же так, ребенок не играл? Но с другой стороны, была ли она несчастна в тот момент? Знала ли она, что бывает иначе? Скорее всего, нет. У нее просто был другой мир, в котором не существовало самого понятия игры как пустого времяпрепровождения. Её жизнь была наполнена реальным, а не игрушечным смыслом: вырастить урожай — чтобы не умереть с голоду, вырыть глубокую трехметровую яму для ловли зверя — чтобы был белок в пище, залезть на высокий кедр за шишками — это не акробатический этюд, а тяжелая необходимость. Попробуйте представить себе эту картину: хрупкая девушка или даже девочка-подросток, цепляясь за ветки голыми руками, карабкается вверх по стволу векового дерева, а внизу — бездонная пропасть зимней тайги. Кукла в такой реальности просто не имеет функции.
Пожалуй, ключ к пониманию того, что мы обсуждаем, лежит в простом факте: Агафья не просто не имела возможности играть, она была лишена самого понятия детства в нашем светском понимании. В традиционном крестьянском обществе ребенок довольно быстро становился маленьким взрослым со своими обязанностями, но у Лыковых эта грань стерлась окончательно. Здесь не было периода, когда можно было быть «бесполезным». Ценность человека с малых лет определялась его способностью помочь общине — пусть эта община и состояла всего из пяти-шести человек. Сначала она помогала матери, а когда матери не стало — просто заняла её место, став единственной хозяйкой в доме. И когда ей задают дурацкие вопросы о куклах, она отвечает честно, но в ответе этом читается непонимание самой сути человеческой инфантильности. Зачем играть в жизнь, если ты живешь ею ежеминутно, на пределе сил?
Трагедия семьи, когда в начале восьмидесятых от занесенных инфекций умерли братья и сестра, а через семь лет ушел отец, стала финальной чертой. Оставшись совершенно одна в 44 года, Агафья столкнулась с настоящей пропастью. И самое страшное, как она сама признавалась, было не физическое выживание, а невозможность молиться соборно. Но мир игрушек и детства к тому времени был уже так далек, что даже если бы она захотела найти утешение в какой-то безделушке, она бы не смогла. Тот клубок конопляных ниток остался там, в далеком прошлом, а жизнь требовала настоящей работы. Но знаете, что поражает? Во всех свидетельствах о ней, написанных и журналистами, и посещавшими ее священниками, и просто неравнодушными людьми, сквозит одна черта: удивительная детскость ее улыбки. Она смотрит на мир глазами ребенка, не тронутого цивилизацией, не знающего лжи и лукавства. Получается парадокс: суровое, лишенное игр и нежности детство сохранило в ней ту самую чистоту, которую мы так ценим в детях.
Почему же у Агафьи Лыковой не было ни кукол, ни игрушек? Потому что так распорядилась сама жизнь. Вернее, три силы, сплетенные в один тугой жгут. Первая — это религиозное табу, превратившее куклу в идола, смертный грех, за который душа обречена на вечные муки. Вторая — страшная нужда и постоянное физическое выживание, при котором руки нужны были совсем не для того, чтобы баюкать пупса. И третья — абсолютная, невероятная по своему масштабу изоляция, стена, которой Карп Лыков отгородил свою семью от всего человеческого опыта. В этой стене не было окон в детство, каким его знаем мы. Вместо куклы у нее был моток суровых ниток, вместо сказок — старинные фолианты с житиями святых, а вместо беззаботных игр — постоянный труд, ставший единственно возможной формой жизни. И все-таки, оглядываясь назад, можно ли сказать, что тайга обделила Агафью, или, наоборот, дала ей что-то неизмеримо большее, сохранив неприкосновенным её внутренний мир? Ответ знает лишь она сама, сидя в своей избе и глядя на огонь.