Тридцать лет. Елена Ивановна подсчитала в маршрутке по дороге в кафе и сама удивилась, тридцать. В голове не укладывалось, что вот эти женщины с крашеными волосами и немолодыми лицами и есть тот самый одиннадцатый «А». Она их узнавала, по голосам, по жестам, по тому как Тамара Васильева говорила не договаривая, но всё равно каждый раз делала крошечную паузу, прежде чем имя всплывало.
Сидели в «Уюте» у Вокзальной площади, пили вино, вспоминали экзамены. Елена Ивановна слушала вполуха, трогала дужку очков, думала, что уйти пораньше не выйдет.
— Лен, а ты с Зиной общаешься? — спросила Тамара, перегнувшись через стол.
— С кем?
— С Зиной. Зина Корнеева. Вы с ней два года за одной партой сидели.
Тамара смотрела с ожиданием. Остальные тоже притихли, интересно.
Елена Ивановна попробовала по буквам: Зина. Зинаида Корнеева. Корнеева. Ничего. Пустота, ровная как чистый лист.
— Не общаюсь, — сказала она и взяла бокал.
Тамара пожала плечами, разговор ушёл в другую сторону. А Елена Ивановна думала: за одной партой. Два года. Как можно за тридцать лет не вспомнить человека, с которым сидел за одной партой два года.
Потом к ней подошла Ирочка Семёнова, они сидели в соседнем ряду, обменялись телефонами, и снова про детей, внуков, санатории. Елена отвечала машинально. Крутила в голове: Зина Корнеева. Зина. Нет ничего.
Ушла в половине одиннадцатого, сослалась на утреннюю смену.
Домой ехала на автобусе, смотрела в тёмное стекло. Зина. Зинаида Корнеева. Крутила на языке, и ничего, как будто пробуешь слово из иностранного языка, которого не учила. Буквы есть, смысла нет.
Дома налила чай, сидела на кухне. Достала телефон. Набрала в поиске «Зинаида Корнеева Самара», вышло несколько страниц, закрытых или пустых. Ни одно фото не отозвалось. Убрала телефон.
Решила что просто забыла. Бывает, тридцать лет.
В ноябре сестра Таня приехала с дачи, привезла ворох вещей, мамин старый сервиз, какие-то квитанции, и большой конверт фотографий.
— Я на антресолях нашла, — сказала Таня. — Там и твои школьные есть.
Вечером Елена Ивановна раскладывала снимки на диване. Смешно: она сама в девяносто четвёртом, тощая, с косой, серьёзная. Выпускной, экзамены, поход куда-то в лес с классом, она узнавала места, узнавала лица, узнавала себя. И вот, снимок, который она не помнила.
Она стояла в школьном дворе, смеялась. Рядом стояла девочка. Рыжая, курносая, ямочки на щеках, такие, что видно даже на нечёткой фотографии. Девочка держала Лену под руку и тоже смеялась.
Елена Ивановна перевернула снимок. «Лена и Зина. 10 класс, весна», мамин почерк.
Она смотрела долго. Поднесла ближе к лампе. Рыжие волосы, ямочки, зелёные глаза, не разобрать, но кажется зелёные. Всматривалась и ждала, что что-то шевельнётся. Не шевельнулось.
Положила фотографию обратно в конверт. Легла. Долго не засыпала.
Утром позвонила сестре.
— Тань, вот фотография, что ты привезла. Рыжая девочка рядом со мной — ты помнишь её?
— Зина? — Таня откликнулась сразу. — Конечно. Она у нас несколько раз бывала. Шумная такая, хохотушка. Вы ещё в десятом вместе уроки делали. А потом ты её перестала звать, я ещё удивилась.
Елена Ивановна молчала.
— Она приходила, — добавила Таня. — Один раз. Поздно уже. Ты не открыла. Сказала через дверь, что не можешь сейчас. Мама потом спрашивала, вы поругались. Ты говорила, что не помнишь.
Елена положила трубку. Сидела с ней в руке.
Не помню. Это тогда было правдой. Она действительно не помнила. И это само по себе было странно: как можно не помнить человека, который пришёл к тебе и постучал в дверь.
Конверт с фотографиями остался лежать на тумбочке. Она его несколько раз открывала. Каждый раз смотрела на ту самую, со школьного двора. Рыжая девочка смеялась рядом с ней. Ямочки. Лена и Зина, весна, десятый класс.
Она пыталась разными способами вспомнить. Закрывала глаза, шла по памяти по школьному коридору, от входа, мимо столовой, к лестнице. Видела парты, доску, окна на улицу, лица одноклассников. В месте, где должна была сидеть Зина, возникала белизна, просто белизна, и всё.
В декабре она увидела её на парковке у «Перекрёстка».
Женщина шла с тележкой, доверху забитой пакетами. В неудобных сапогах на каблуке, не по погоде совсем, лёд с ночи. Елена Ивановна как раз выкатывала свою тележку и видела всё: как женщина поскользнулась на ледяной полосе у бордюра, как выпустила ручку и упала на одно колено, и пакеты покатились, и апельсины.
Она бросила тележку и подбежала.
— Давайте руку, — сказала, наклоняясь.
Женщина подняла голову.
Рыжие волосы, курносая. Ямочки, даже сейчас, под пятьдесят, они никуда не делись.
— Зина? — сказала Елена Ивановна, и не сразу поняла что сказала.
И тут что-то открылось.
*
Они шли домой после уроков в мае, десятый класс. Срезали через дворы у стадиона, так быстрее. Было тепло, пахло тополиными почками. Зина что-то рассказывала про учителя физики и смеялась.
В арке стояли трое. Не их возраст, постарше, с сигаретами. Елена Ивановна не помнила их лиц, только что их было трое, и один из них шагнул вперёд и взял Зину за руку.
— Эй, рыжая. Куда идёшь.
Зина сжала Ленину руку сильнее. Елена Ивановна почувствовала это сжатие, пальцы стали горячими.
Секунда. Может две.
И что-то внутри у неё решилось быстрее, чем она успела подумать: она выдернула свою руку и пошла. Просто пошла вперёд, в другую сторону, быстро. Сзади была арка с тремя людьми и Зиной, впереди, выход на улицу.
Оглянулась один раз у выхода.
Зина стояла там, в окружении троих, и смотрела на неё. Не кричала, не звала. Просто смотрела.
Елена пошла дальше. Домой. Закрыла за собой дверь. Разогрела суп. Сделала уроки. Легла спать.
Что было потом с Зиной, она не узнавала. Зина три дня не приходила в школу. Потом пришла, молчала. На четвёртый день их пересадили, кто-то попросил, Елена не помнила кто. К лету они перестали разговаривать.
А потом Елена Ивановна перестала это помнить. Совсем. Как вырезала.
*
— Зина, — повторила она.
Женщина стояла перед ней, смотрела. Ямочки никуда не делись, а глаза, да, зелёные, она не ошиблась. Тридцать лет прошло, и рыжина чуть потускнела, и лицо другое, а глаза те самые.
— Зина, это я. Лена Соколова. Из одиннадцатого «А».
Женщина смотрела на неё долго. Две секунды, три, пять. На льду было тихо, только ветер и чей-то двигатель в стороне.
— Вы ошиблись, — сказала она. — Я не та, за кого вы меня принимаете.
Подняла апельсины с асфальта, выровняла тележку. Пошла к машинам, не торопясь, прямая спина, всё те же сапоги на каблуке.
Елена Ивановна осталась стоять с пустыми руками.
Тележка медленно укатилась в сторону на льду. Один апельсин лежал у бордюра.
Красный хэтчбек в дальнем ряду. Елена видела, как Зина грузит пакеты в багажник, не торопясь, аккуратно. Ни разу не оглянулась. Дверца закрылась, двигатель завёлся. Машина выехала и скрылась за угол.
Елена наконец взялась за свою тележку. Варежки так и остались в кармане. Грузила пакеты медленно, не думала куда кладёт.
Тридцать лет она не помнила Зину. Зина, видимо, помнила её очень хорошо. Достаточно чтобы сказать «вы ошиблись» ровным голосом и не моргнуть.
Она завела машину. Выехала на улицу. Остановилась у обочины, просто так, без причины. Машины объезжали её. Мотор работал.
Думала о том, что человеку иногда надо очень долго жить, чтобы понять: то, что ты вычеркнул из памяти, не исчезло. Просто ждало.
И не всегда это заканчивается прощением.
Бывало ли у вас такое, что лучше забыть, чем помнить?