Извещение лежало прямо на столе, Лариса зашла с утра к главбуху Галине Васильевне и сразу его увидела. Взяла, прочитала.
Исполнительный лист. На алименты. Удержание с зарплаты, с пятнадцатого числа каждого месяца.
Зоя, которая пришла в отдел в январе, подняла глаза от экрана.
— Лар, ты... это что — алименты платишь?
— Плачу, — сказала Лариса, кладя бумагу обратно. — Двое сыновей, школьники. Договорились так — теперь бывший решил всё оформить официально. Я не задерживала ни разу. Просто ему понадобилась бумага.
— А они... с тобой не живут?
— С отцом живут. В Бердске.
Зоя смотрела на неё ещё секунду, потом отвернулась к монитору. В соседнем кабинете кто-то положил трубку. Лариса пошла на своё место.
Бердск, небольшой городок в сорока километрах от Новосибирска. Сергей там вырос, там работал, там жила его мать, Тамара Ивановна, бывшая учительница математики, аккуратная и неотступная. Лариса переехала в Бердск в двадцать пять лет следом за мужем. Всё было понятно: он звал, она любила, сомнений не было.
Сомнения появились позже.
Тамара Ивановна жила в соседнем доме. Заходила без звонка, с пирогом, с замечаниями, с тем особым взглядом, от которого у Ларисы плечи напрягались ещё в прихожей. Конкретных претензий никогда не было, они всегда были обо всём сразу. Суп жидковатый. Дети одеты не по сезону. Голос у невестки, она понимает, но всё-таки чуть резкий. Лариса готовит, но не так. Лариса работает, но зарплата небольшая. Лариса любит мальчишек, ну, по-своему, конечно.
«Но» было её любимым словом.
Сергей при этом молчал. Не злобно, просто смотрел в телефон. Иногда говорил матери «ну мам» и считал вопрос закрытым. Лариса держалась, потому что дети, потому что совместное, потому что ну как иначе, и держалась, держалась, держалась. Ладно, об этом потом.
К сорока годам она поняла: никакой позиции у неё в этом доме нет и не будет. Хоть что делай, хоть как старайся, Тамара Ивановна найдёт своё «но». И Сергей будет молчать.
В марте того года Лариса сказала детям, что уедет.
Мишке было четырнадцать, он заканчивал восьмой класс. Кирюше было одиннадцать. Лариса не ждала, что они поедут с ней, знала, что не поедут. Школа, двор, друзья, бабушка рядом, папа рядом. Мишка уже знал, куда хочет поступать, и место было здесь.
Она им объяснила. Что больше не может так. Что это не про них, это про неё и Сергея. Что она никуда не исчезает.
Мишка выслушал и долго смотрел на неё, у него такой взгляд, в котором видно больше, чем он говорит вслух.
— Мам, — сказал он, помолчав ещё. — Мы понимаем. Доучимся — приедем к тебе в Новосибирск.
Кирюша поплакал вечером, а на следующее утро уже деловито спрашивал, будет ли у неё нормальный вайфай и можно ли присылать задачи по алгебре в Телеграм.
Тамара Ивановна, узнав, позвонила Ларисиной маме в Омск. Сказала, что невестка «бросила детей». Слово разошлось быстро, оно всегда быстро расходится, такое слово.
В Новосибирске, Левый берег, однушка в панельном доме, вид на соседний двор. Работа нашлась через три недели: строительная организация, бухгалтерия, нормальный начальник.
Каждый вечер, звонок. Без единого пропуска.
(Вот это пусть кто-нибудь объяснит той самой «бросила».)
Мишка обычно говорит коротко: нормально, тренировка была, уже спать. Кирюша, другой человек совсем. Может час рассказывать про физику, про соседа с пятого этажа, который купил новый телевизор и теперь его слышно в подъезде, про то, что бабушка опять что-то сказала. Лариса слушает, уточняет, смеётся там, где надо смеяться.
По задачам помогает, по алгебре особенно. Контрольные в Телеграм, потом разбор по голосу.
Сергей звонит редко: когда нужна её подпись, когда Кирюша заболел. Не скандалят, просто говорят о делах, как говорят про общее чужое. Тамара Ивановна позванивает сама иногда, давление, соседи, цены в Перекрёстке. Лариса слушает. Она же бабушка мальчишкам, что тут поделать.
И вот так три года уже.
Вы, может, думаете, она должна была держаться, остаться ради детей? Ну, оно и понятно, так обычно думают. Но слушайте дальше.
На следующий день после извещения Мишка позвонил сам, обычно он ждёт, пока она наберёт.
Лариса как раз стояла у окна с кружкой. Чай с лимоном, привычка с детства, мама всегда так заваривала. За окном тёмный двор, один фонарь левее, одно горящее окошко через двор на третьем этаже, там всегда горит, что бы ни было.
Телефон завибрировал на подоконнике.
— Мишк, ты что, рано сегодня.
— Ну, — сказал он. Помолчал секунду. — Слышал, пап на алименты подал.
— Слышал, — сказала Лариса. — Это его право.
Мишка снова помолчал. Лариса слышала, как он выдохнул, и в этом выдохе было что-то не по возрасту тяжёлое.
— Мам, — сказал он. — Мы с Кирюхой знаем, как там было. Ты просто... ну, знай это. Мы видели.
Лариса поставила кружку на подоконник, тихо, чтобы не звякнуло. Ладонь на холодном подоконнике.
— Знаете? — спросила она.
— Ну. Просто раньше не говорили. Маленькие были, — Мишка помолчал, потом добавил — по-взрослому, без вступления: — Мам. Ты нормальная мать. Нормальная. Поняла?
Она засмеялась. Именно засмеялась, не заплакала.
— Поняла, Миш.
— Ну всё тогда. Кирюха велел передать, что у него по алгебре четвёрка.
— Четвёрка — это всё-таки не двойка.
— Он и говорит то же самое, — сказал Мишка и сбросил звонок.
Лариса стояла у окна ещё немного. Чай давно остыл. В подъезде лязгнул лифт, потом тишина. Из соседней квартиры тянуло тушёными кабачками, кто-то готовил поздно, видать.
Она убрала кружку, пошла спать.
Стоило ли ей уходить, зная, что мальчики останутся с отцом, или лучше было терпеть дальше, быть рядом? Я бы на её месте, честно, тоже сорвалась. Или нет, не факт, пока сам не в этом. Если такие истории откликаются, подпишитесь: я собираю то, о чём обычно молчат за домашним столом.