Глава 3
Всплеск еще звенел в ушах Михея, расходясь кругами по черной воде, а круги эти уже смыкались, затягивая место падения Андрея гладкой, как нефтяное пятно, поверхностью. Лодка качнулась и замерла.
— Андрюха! — заорал Михей в пустоту, но голос его ушел в вату камышей и сгинул там без эха. — Твою мать, Андрей!
Он шарил руками по днищу лодки, ища хоть что-то — фонарик, багор, черпак. Ничего. Только пустая стеклянная бутылка из-под самогона, сиротливо катающаяся у ног, да его собственный нож в чехле на поясе. Пальцы нащупали холодную рукоять. Вытащил. Лезвие тускло блеснуло в темноте, отражая несуществующий свет.
Вода была абсолютно черной. Ни лучика, ни проблеска. Только где-то глубоко-глубоко, метрах в трех-четырех под лодкой, еще теплилось то самое багровое свечение — его собственная кровь, упавшая туда час назад. Она все еще горела, словно тлеющий уголек, и теперь, когда Андрей исчез, это свечение казалось единственным ориентиром во всей Вселенной.
Михей посмотрел на свою перевязанную ладонь. Тряпка набухла и почернела. Боль пульсировала в такт сердцу — не острая, а глубокая, ноющая, словно там, под кожей, проклевывалось что-то живое и требовало выхода. Он сжал и разжал кулак. Пальцы слушались плохо. Рука горела огнем.
«Он же там сдохнет, — стучало в висках. — Он же там прямо сейчас захлебывается, а ты сидишь тут как крыса на бревне».
Михей не был героем. Он был обычным мужиком, который привык решать проблемы руками, а не размышлениями. Но сейчас, глядя в эту маслянистую черноту, он чувствовал, как внутри поднимается волна животного, первобытного страха. Не за Андрея — за себя. Потому что прыгнуть туда означало добровольно отдать себя в руки того, что жило на дне.
Он вспомнил, как в детстве тонул на карьере. Ледяная вода, судорога в ноге, глотаешь мутную жижу, а сверху — светлое пятно неба, недосягаемое, как луна. Тогда его вытащил старший брат. Сейчас старшего брата не было. Был только он, лодка и озеро, которое ждало.
— Да пошло оно всё, — выдохнул Михей.
Он действовал быстро, не давая страху времени сковать мышцы. Стянул сапоги — тяжелые, кирзовые, они утянут на дно в два счета. Остался в носках. Снял куртку. Взял нож в здоровую руку. Затем, поколебавшись секунду, схватил носовой фал — тонкий капроновый трос, привязанный к носу лодки. Обмотал его вокруг пояса, затянул узлом. Если он потеряет сознание или ориентацию, лодка хотя бы подскажет, где верх.
— Если что, вытащишь меня, старуха, — пробормотал он, хлопнув ладонью по резиновому борту. — Ты у нас баба крепкая.
Сказал — и сам улыбнулся краем рта. Черный юмор, солдатская привычка шутить перед смертью.
Он посмотрел в воду. Багровый огонек в глубине подмигивал ему, словно глаз.
И прыгнул.
Вода сомкнулась над головой, как ледяная удавка. Михей ожидал холода, но не такого. Это был холод не физический, а какой-то проникающий, словно его не кожа чувствовала, а сразу кости. Дыхание перехватило. Озерная вода пахла не тиной и рыбой, как ей положено, а чем-то сладковатым, приторным — как старый погреб, где гниют прошлогодние овощи.
Он открыл глаза. Сперва — ничего, только кромешная, вязкая тьма. Потом зрение немного адаптировалось, и он увидел свечение. Оно шло снизу. Тот самый сгусток его крови, что упал в воду час назад, не рассеялся и не растворился. Он лежал на дне — или не на дне, а висел в толще воды — и пульсировал, как крошечное алое сердце, разбрасывая вокруг себя тонкие, как паутина, светящиеся нити. Нити эти тянулись во все стороны, исчезая в темноте, и было в их медленном, ленивом покачивании что-то гипнотическое.
Михей завис в толще воды, удерживаемый веревкой. Легким жгло от недостатка воздуха. Он понимал: времени мало. Нужно найти Андрея и всплывать. Но где искать? Озеро большое, а под водой — тем более.
И тут он услышал голос.
Под водой звук распространяется иначе — не через уши, а прямо через кости черепа. Голос звучал глухо, но отчетливо, словно кто-то прижался губами к его затылку и зашептал в самый мозг.
«Она тебя не ждет, Михей».
Он дернулся, завертел головой. Вода вокруг закружилась мутными вихрями.
«Думаешь, она там сидит и плачет? Нет. Она рада, что ты уехал. Рада, что тебя нет. Дети даже не спросили, куда ты ушел».
Это был не его внутренний голос. Это говорила сама вода — или то, что в ней обитало. Оно подслушало его мысли там, на поверхности, когда он думал о жене и детях, и теперь возвращало их обратно, искажая и отравляя.
— Заткнись, — хотел сказать он, но изо рта вырвались только пузыри. Вода тут же попыталась проникнуть в горло, и он сжал губы.
«Ты сорок два года прожил на свете, и что ты оставил? Гараж, пропитый отпуск и двоих сопляков, которые даже фамилию твою забудут через год. Ты пустой, Михей. Ты — мешок с мясом, который сейчас пойдет на корм».
Свечение внизу разгоралось ярче. Теперь он видел, что нити от кровавого сгустка тянутся не просто в темноту — они тянутся к нему. Тонкие, дрожащие, они подплывали все ближе, как щупальца голодного полипа. Одна из них коснулась его босой ступни. Прикосновение было нежным, почти интимным, и от этого — омерзительным.
Михей отдернул ногу и, перехватив нож покрепче, рванулся вниз. Веревка на поясе натянулась, но он не обращал внимания. Сейчас он ненавидел. Ненависть была хорошим топливом — она выжигала страх.
Внизу, на дне, что-то белело.
Сперва он подумал — коряга. Потом — камень. Но когда подплыл ближе, то понял, что это человек. Андрей.
Учитель сидел на дне, скрестив ноги, как йог во время медитации, и смотрел прямо перед собой. Очки каким-то чудом остались на его лице, хотя одно стекло треснуло. Глаза за очками были открыты, но не выражали ничего — пустые, остекленевшие, как у рыбы на прилавке. Из уголка его рта медленно, лениво поднималась струйка пузырьков, но он не захлебывался. Он вообще не дышал.
Вокруг его тела обвились те самые светящиеся красные нити. Они оплели его руки, ноги, шею, но не душили — держали, как марионетку. Одна из нитей уходила куда-то в центр его груди, и там, под рубашкой, пульсировал такой же алый огонек, как и тот, что принадлежал Михею.
Озеро кормилось не только телом. Оно высасывало что-то еще — душу, разум, последнюю искру жизни.
Михей рванулся к другу, хватаясь за водоросли, чтобы ускорить спуск. Вода сопротивлялась, становясь плотной, словно кисель. Красные нити, почуяв его приближение, зашевелились быстрее, заметались вокруг Андрея, как потревоженные змеи. Одна из них метнулась к лицу Михея и на секунду зависла перед глазами. Он увидел, что это не нить вовсе — это был длинный, тонкий червь, полупрозрачный, с темной точкой внутри. Такие же черви кишели в гниющих ранах на дне лодки, когда он рассматривал их при свете спички.
Нож пошел в ход. Лезвие рассекло воду, перерубая червей одного за другим. Из обрубков вытекала та же светящаяся алая жидкость, что пульсировала в его собственной ладони. Вода вокруг наполнилась кровью — его, Андрея, и чем-то еще, более древним и горьким на вкус (он чувствовал это даже сквозь сжатые губы).
Андрей не реагировал. Он сидел все так же неподвижно, и только когда Михей схватил его за шиворот и дернул вверх, из его открытого рта вырвался не воздух, а густой, маслянистый шепот:
«Она тебя не любит».
Это были те же слова, что вода нашептывала самому Михею минуту назад. Озеро говорило через его друга, как через марионетку.
Михей, превозмогая отвращение и нарастающее жжение в легких, потащил Андрея за собой. Нож он выронил — тот ушел в темноту, вращаясь, и исчез. Но это было неважно. Важно было другое — вес Андрея. Учитель весил килограммов семьдесят, не больше, но сейчас он казался налитым свинцом. Каждое движение давалось с чудовищным трудом, словно Михей тащил не человека, а мешок с мокрым цементом.
Веревка на поясе натянулась до предела и теперь резала живот, но она же и помогала — тянула вверх, к лодке. Михей греб одной рукой, больная ладонь горела адским пламенем, но он не останавливался. Он уже не думал. Он превратился в машину, в механизм, выполняющий единственную задачу: грести, тянуть, жить.
Свечение внизу начало гаснуть. Красные черви отступали, сворачиваясь в клубки и уползая в ил. Но вместе с ними уходило и то тепло, что согревало воду. Озеро становилось холодным, как могила. Михей чувствовал, как немеют ноги, как перестают слушаться пальцы на раненой руке. Проклятая рана — она отняла у него слишком много сил, и теперь он платил за каждую каплю крови, пролитую в эту воду.
Перед глазами поплыли красные круги. Легкие горели. Еще немного — и он сам начнет захлебываться.
И вдруг — прорыв.
Голова вынырнула из воды с таким звуком, словно пробка вылетела из бутылки. Михей судорожно, жадно вдохнул — и воздух показался ему слаще меда, слаще самогона, слаще всего на свете. Он закашлялся, отплевываясь озерной водой, и потащил Андрея к лодке.
Андрей не дышал. Его тело обмякло, очки висели на одном ухе, лицо было белым, как бумага. Михей, ругаясь вполголоса и срывая голос, перевалил его через борт. Лодка опасно накренилась, зачерпнув воды, но выдержала. Затем он забрался сам и рухнул на днище, жадно хватая ртом воздух.
— Давай, давай, давай... — бормотал он, переворачивая Андрея на живот и надавливая на спину.
Изо рта учителя хлынула вода — много воды, целые литры, смешанные с тиной и чем-то черным, похожим на густой кофейный осадок. Андрея вырвало прямо на резиновое днище, и вместе с водой из него вышла та самая красная нить — она дернулась, свернулась в кольцо и замерла, медленно растворяясь в воздухе.
Андрей закашлялся. Живой.
Михей упал на спину, глядя в небо. Звезд не было. Только темнота и камыш вокруг — высокий, молчаливый, неподвижный.
А потом Андрей заговорил.
— Зачем ты меня вытащил? — голос его был слабым, но спокойным, каким-то чужим. — Там было хорошо. Тихо. Тепло.
Михей повернул голову. Андрей лежал на боку, подтянув колени к груди, и смотрел на него. Что-то было не так с его глазами. Михей не сразу понял, что именно. А когда понял — похолодел.
Зрачки Андрея светились. Тем самым багровым, подводным светом.
— Она хочет, чтобы ты тоже остался, — сказал Андрей и улыбнулся. — Она говорит, ты ей понравился.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))