Глава 4
Михей смотрел на улыбающегося Андрея и не узнавал друга. Тот лежал на днище лодки — мокрый, жалкий, в треснувших очках, — но улыбался так, словно выиграл в лотерею. Багровые точки в глубине его зрачков не гасли. Они подрагивали, как угольки на ветру, и в этом подрагивании чудилось что-то живое, осмысленное.
— Ты не Андрей, — произнес Михей, и собственный голос показался ему чужим — сиплым, сорванным.
— Андрей здесь, — ответил учитель, и его губы двигались не совсем в такт словам, словно кто-то другой дергал за ниточки. — Он счастлив. Впервые за долгое время ему хорошо. Он не хочет обратно.
Михей сел, опираясь спиной о борт лодки. Холод пронизывал до костей — мокрая одежда липла к телу, зубы выбивали дробь. Он машинально потянулся к бутылке с самогоном, все еще катавшейся по днищу, но остановил себя. Алкоголь сейчас — последнее, что нужно. Голова должна быть ясной.
— Отпусти его, — сказал он, глядя на красные огоньки в зрачках Андрея. — Мы уедем отсюда. Никто больше не полезет в твою воду.
Андрей рассмеялся. Смех был тихим, булькающим, и Михей вспомнил звук, с которым вода затягивала весла в ил. Точь-в-точь.
— Уедете? — переспросил Андрей-не-Андрей. — На чем? Твоя лодка не доплывет до берега. Ты сам это знаешь. Она держится только потому, что я ей разрешаю. Хочешь — покажу?
Он вытянул руку и коснулся пальцем резинового борта. Ткань под его пальцем зашипела, как мокрая соль на сковороде, и начала медленно, неотвратимо расползаться. Тонкая струйка воды брызнула внутрь, но тут же замерла — вода не текла, а висела в воздухе стеклянной змейкой, соединяя озеро с лодкой.
— Я могу сделать это быстрее, — продолжало существо голосом Андрея. — Могу за секунду. И ты пойдешь на дно, как твой друг. Только он пойдет с радостью, а ты — с криком и матом, цепляясь за воздух, который тебе никто не даст.
Михей смотрел на струйку воды, застывшую вопреки всем законам физики, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не надежда — надежды не было с самого начала. Оборвалось что-то другое: последняя ниточка, связывающая его с привычным миром, где вода течет вниз, а люди не разговаривают голосами озер.
— Чего ты хочешь? — спросил он глухо. — Просто утопить нас? Так топи. Чего тянешь?
Андрей склонил голову набок. Движение было неестественным — слишком плавным, слишком текучим, словно его шея лишилась костей.
— Я хочу, чтобы ты понял, — произнес он. — Я не монстр из сказки. Я — то, что было здесь всегда. Еще до того, как люди придумали слово «озеро». До того, как они придумали слово «смерть». Я просто было. Я было водой, илом, камнем. А потом пришел первый человек и пролил здесь кровь. И я впервые почувствовало вкус.
Он облизнул губы — медленно, смакуя воспоминание.
— Знаешь, на что это похоже? Представь, что ты слеп от рождения. Никогда не видел света, не знал, что такое цвет. А потом кто-то открыл тебе глаза — всего на секунду, но ты успел увидеть солнце. И снова ослеп. Что бы ты делал? Ты бы искал того, кто откроет тебе глаза снова. Искал вечность.
Михей слушал, и по его спине, несмотря на холод, катился пот. Он понимал: это не монолог сумасшедшего. Это исповедь. Искренняя, жуткая исповедь существа, которое не знает, что такое добро и зло, но знает, что такое голод.
— Твоя кровь, — продолжал Андрей, глядя на перевязанную ладонь Михея. — Она особенная. В ней много... как это по-вашему... много непрожитого. Много злости. Много тоски. Ты сильный, Михей. Гораздо сильнее, чем думаешь. Поэтому ты мне нужен.
— Для чего?
— Чтобы смотреть.
Андрей протянул руку и дотронулся до груди Михея — туда, где под мокрой рубашкой билось сердце. Прикосновение было холодным, как лед, и Михей почувствовал, как сердце на секунду сбилось с ритма, словно споткнулось о невидимую преграду.
— Твои глаза. Твои уши. Твое тело. Оно будет моим окном, — сказал Андрей. — Андрей — он слабый. Он сломался сразу. А ты... ты интересный. Ты будешь сопротивляться. Это как... как хорошая книга, которую не хочется пролистывать. Мне скучно, Михей. Мне очень скучно на дне. А ты — развлечение.
Михей оттолкнул его руку. Андрей не сопротивлялся — он откинулся назад, все так же улыбаясь, и его затылок глухо стукнулся о борт лодки.
— Я тебе не игрушка, — прорычал Михей.
— Конечно нет, — согласился Андрей. — Ты — партнер.
И в этот момент Михей почувствовал, как его правая рука дернулась сама по себе.
Это было короткое, судорожное движение — пальцы сжались в кулак и тут же разжались, словно кто-то проверял соединение. Михей уставился на свою ладонь. Тряпка, которой он замотал рану, теперь светилась — слабо, но отчетливо, тем же багровым светом, что и зрачки Андрея. Из-под повязки сочилось что-то густое, но не кровь. Субстанция была темнее, плотнее, она пахла болотом и чем-то сладковатым, как гниющие лепестки кувшинок.
Он попытался сорвать повязку, но пальцы левой руки не слушались — они дрожали и соскальзывали. А правая рука тем временем начала жить своей жизнью.
Она поползла по днищу лодки — медленно, как паук, перебирая пальцами. Михей с ужасом смотрел, как его собственная конечность движется отдельно от него, исследуя резиновое покрытие, ощупывая складки, находя старые заплатки. Рука знала, где слабые места лодки. Она сама их латала утром, перед отплытием. И теперь она собиралась их вскрыть.
— Прекрати! — заорал Михей, хватая правую руку левой и пытаясь оторвать ее от днища.
Рука сопротивлялась. Ему приходилось бороться с самим собой — с собственными мышцами, с собственными сухожилиями, которые вдруг перестали ему подчиняться. Он чувствовал, как под кожей что-то шевелится. Не черви — нет, что-то более тонкое, почти неощутимое. Словно корни растения медленно прорастали сквозь его плоть, оплетая кости, проникая в суставы.
— Это только начало, — прокомментировал Андрей со своего места. — Ты привыкнешь. Андрей уже привык. Правда, Андрей?
Учитель кивнул сам себе — или не сам, а тот, кто сидел внутри.
— Привык, — подтвердил он. — Это как засыпать в теплой ванне. Сначала страшно, потом приятно. А потом ты просто перестаешь быть. И это... облегчение.
Михей больше не слушал. Он сражался с собственной рукой.
Ему удалось прижать ее к борту лодки и удерживать там — взбесившиеся пальцы царапали резину, скребли, пытались добраться до воды. Михей навалился всем весом, и рука затихла, но он знал: это ненадолго. Озеро пробовало его на прочность. Калибровало управление.
— Что тебе нужно?! — выкрикнул он. — Скажи прямо! Без этих твоих... игр!
Андрей перестал улыбаться. Впервые с тех пор, как его вытащили из воды, его лицо приняло серьезное выражение. Красные точки в зрачках разгорелись ярче, и Михей увидел в них нечто, похожее на... благодарность? Уважение?
— Мне нужно, чтобы ты стал моими глазами на берегу, — сказал он. — Ты уедешь отсюда. Ты вернешься в свой город, к своей жене, к своим детям. И ты будешь смотреть. Впитывать. Чувствовать. А когда придет время — вернешься сюда и отдашь мне все, что накопил. Всю свою злость. Всю свою боль. Все, что делает тебя живым.
— А если я откажусь?
Андрей развел руками — и снова это движение было слишком плавным, слишком водянистым.
— Тогда ты останешься здесь навсегда. Как я. Как все, кто пролил кровь в эту воду. Выбирать тебе.
Михей закрыл глаза. В висках стучало. Раненая рука пульсировала болью — озеро напоминало о себе, о своей близости. Он чувствовал его присутствие физически: холодное, тяжелое, оно давило на лодку снизу, обнимало ее, ждало.
Выбор. Всегда есть выбор — так ему говорили в армии, так он сам говорил сыну, когда учил его давать сдачи обидчикам. Но что делать, когда оба варианта — смерть? В первом случае быстрая, на дне. Во втором — медленная, с тварью внутри, которая будет пить твою жизнь по капле.
Он открыл глаза.
— Сколько у меня времени? — спросил он. — Чтобы решить?
Андрей улыбнулся — на этот раз почти по-человечески.
— У вас, людей, есть такая штука. Рассвет. Я не люблю рассвет. Слишком ярко. Слишком громко. Так что у тебя есть время до первого луча. Потом я либо отпущу вас обоих, либо...
Он не закончил. Да и не нужно было.
Михей посмотрел на восток. Небо все еще было черным, но где-то там, за камышами, за лесом, за холмами, уже начиналось едва заметное движение. Пока не свет — только намек на него, как первая нота симфонии, еще не сыгранная.
У него было несколько часов.
— Ладно, — сказал он. — Дай мне подумать.
Андрей закрыл глаза и, кажется, уснул — или провалился в то состояние между сном и смертью, в котором пребывал на дне. Его грудь едва заметно вздымалась. Очки сползли на кончик носа. Он выглядел почти нормальным — усталый мужик, заснувший после тяжелого дня.
Только красные точки под веками не гасли. И рука Михея продолжала мелко подрагивать, словно ей не терпелось что-то сделать.
Михей сидел в темноте, прижимая взбесившуюся конечность коленом, и думал.
Он думал о том, что озеро предложило ему сделку, но не сказало главного: можно ли ему верить. Если оно способно управлять его рукой, способно заставить его тело двигаться против воли, то что помешает ему нарушить договор, как только Михей выполнит свою часть?
Он думал о жене. О Ленке, которая пилила его за каждую мелочь, но которая все еще ждала его возвращения — он знал это, чувствовал той самой интуицией, что не раз спасала его в горячих точках. О сыне, который в последнее время начал отдаляться, но в глубине души все еще уважал отца. О дочери, которая плакала, когда он уезжал, хотя пыталась казаться взрослой.
И еще он думал о том, что Андрей — тот самый Андрей, с которым они знакомы двадцать лет, с которым крестили детей и строили гараж, — уже мертв. То, что сидело напротив, было не его другом. Это была кукла, говорящий труп, одержимый существом, которое не имеет права существовать в нормальном мире.
Михей принял решение.
Он не станет дожидаться рассвета. Он не примет сделку. И он не позволит этой твари забрать то, что осталось от его друга.
Но для этого нужно было действовать.
Осторожно, стараясь не шуметь, он начал шарить по днищу лодки в поисках чего-нибудь полезного. Нож ушел на дно. Весла утонули. Оставалась только пустая стеклянная бутылка, рыболовные снасти и старый, проржавевший якорь на веревке — маленький, килограмма на три, годный разве что для надувной лодки в безветренную погоду.
Михей взял якорь в здоровую левую руку. Взвесил. Тяжелый. Острый.
Он посмотрел на спящего Андрея. На его открытое, беззащитное горло. На красные точки под веками.
И замер.
Потому что его правая рука, та самая, что подрагивала минуту назад, вдруг затихла. А потом медленно, очень медленно поднялась и помахала ему пальцами — как старому знакомому.
«Не дури», — говорил этот жест. «Я все вижу. Я все чувствую. Ты — мой».
Михей стиснул зубы и опустил якорь.
Озеро не даст ему убить проводника. Слишком ценно. Слишком долго оно ждало.
Нужно было искать другой путь.
Где-то далеко, на восточном краю неба, едва заметно посветлело. Вода вокруг лодки зашевелилась — не волнами, а так, словно кто-то огромный медленно перевернулся на дне, устраиваясь поудобнее.
Камыш зашелестел. На этот раз в его шелесте не было голосов — только угроза.
Время пошло.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))