Япония. Эпоха Сэнгоку.
Глава 3
Рассвет в провинции Синано крался медленно, словно опасаясь потревожить сон мёртвых, чьи кости устилали каждую пядь этой горной земли. Первые лучи солнца, ещё холодные и робкие, просочились сквозь щели деревянных ставен амадо, расчертив пол спальни косыми полосами света. Пылинки кружились в этих лучах, словно крошечные духи предков, явившиеся поглядеть на новобрачных.
Каэдэ проснулась первой. Она лежала в той же позе, в какой забылась тревожным сном несколько часов назад — на самом краю ложа, лицом к стене, поджав колени к груди. Медвежья шкура колола щёку, пахла зверем и дымом далёких бивачных костров. Она прислушалась. Дыхание за спиной оставалось ровным, глубоким. Человек, убивший её брата, спал.
Она медленно, стараясь не производить ни звука, повернула голову. В сером предрассветном полумраке его лицо казалось вырезанным из старого, потемневшего дерева. Жёсткие линии скул, прямой нос с лёгкой горбинкой — след давнего перелома, тонкие губы, сейчас чуть приоткрытые во сне. Разноцветные глаза были скрыты под тяжёлыми веками. Без взгляда этих жутких, пронзающих насквозь зрачков он выглядел почти... обычным. Уставшим мужчиной, которому не больше тридцати зим.
Где-то в глубине замка ударил колокол хансё. Низкий, протяжный гул поплыл над крышами, над зубчатыми стенами, над садом камней, возвещая наступление часа Зайца. Кацуёри открыл глаза мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию. Так просыпаются только люди, привыкшие к тому, что между сном и смертью — лишь тонкая грань удара меча. Его серый, слепой глаз уставился в потолок, чёрный — немедленно нашёл лицо Каэдэ.
— Не убила, — произнёс он хрипло. Это был не вопрос.
Каэдэ промолчала, отводя взгляд.
Он сел на ложе одним слитным движением, откинув медвежью шкуру. Его тело в нижнем одеянии хитатарэ казалось собранным из тугих канатов и старых шрамов. Он потянулся, и Каэдэ услышала, как хрустнули его суставы — словно ветки сухого бамбука под снегом.
— Сегодня прибудет твой отец, — сказал Кацуёри, поднимаясь на ноги. — И сотня его лучших самураев. Я должен встретить их как воин, а не как развратник, провалявшийся в постели до полудня.
Он хлопнул в ладоши. Тотчас, словно ожидая этого сигнала, дверь фусума отъехала в сторону, и в спальню бесшумно скользнули трое слуг. Все пожилые, все с лицами, изборождёнными морщинами, как кора старой криптомерии. Они не смотрели на Каэдэ. Их глаза были устремлены только на господина.
Начался утренний туалет самурая. Ритуал, древний, как сами горы Кай.
Первым делом старший слуга, седой как лунь старик с руками, изуродованными шрамами от тетивы лука, поднёс Кацуёри широкую чашу с горячей водой, настоянной на ветках юдзу. Самурай склонился над чашей, и пар окутал его лицо. Он умывался медленно, тщательно, растирая кожу грубой пеньковой тканью до красноты. Капли воды стекали по его шее, запутывались в жёстких чёрных волосах на груди, видневшихся в вырезе одеяния.
Затем настал черёд облачения. Слуги внесли доспех.
Каэдэ, забившаяся в угол ложа и натянувшая на плечи край одеяла, наблюдала за происходящим с замиранием сердца. Она видела доспехи отца. Они были роскошны: золотое лакирование, шёлковые шнуры цветов клана, пластины, украшенные гравировкой. Доспех Кацуёри был иным. Он был оружием, а не украшением.
Первой подали нижнюю рубаху ёрои-хитатарэ из плотного белого шёлка. Кацуёри сбросил мятое спальное одеяние и стоял обнажённым по пояс, пока слуги оборачивали его торс длинными полосами ткани, закрепляя их на спине узлом. Каэдэ невольно задержала дыхание. Его спина была картой войны. Старые рубцы от мечей, круглые шрамы от стрел, бледные полосы от камней, пущенных из пращи исиюми. Живая летопись битв, в которых он выжил.
Поверх рубахи надели до — нагрудную пластину. В отличие от ярких лакированных панцирей, его до был из воронёной стали, тускло блестевшей в утреннем свете, как чешуя сома. Пластины были соединены между собой кожаными ремнями, а не шёлком, и от них пахло металлом и застарелым потом.
Затем началось самое сложное — завязывание шнуров одоси. Слуги работали молча, слаженно, словно пальцы их помнили каждую петлю, каждый узел, выученные за десятилетия службы. Они продевали толстые, тускло-оранжевые шёлковые шнуры сквозь отверстия в пластинах, стягивая доспех на боках. Каждый узел затягивался с особым усилием, с характерным скрипом шёлка о металл. Кацуёри стоял неподвижно, широко расставив ноги, и его лицо было бесстрастно, но в сером глазу Каэдэ уловила тень сосредоточения. Он готовился не к параду. Он готовился к возможной битве.
На очереди были наплечники содэ. Огромные, прямоугольные, они легли на его плечи, как крылья хищной птицы. Их крепили к наспинной пластине сложной системой шнуров и застёжек кохадзэ. Слуги работали с обеих сторон одновременно, и их руки мелькали в воздухе, словно ткали невидимую паутину.
— Пояс, — коротко бросил Кацуёри.
Ему подали ува-оби — широкий боевой пояс из толстой, промасленной кожи. Он затянул его сам, резким, злым движением. Под пояс заткнули короткий меч вакидзаси в простых чёрных ножнах. Затем последовали набедренники кусадзури — четыре массивные пластины, свисающие с пояса, прикрывающие бёдра и пах. Каждая пластина была отделана по краю полоской позолоченной меди, единственным намёком на украшение в этом мрачном, функциональном одеянии.
Наконец, наступил черёд шлема.
Слуга внёс кабуто обеими руками, держа его перед собой, как священную реликвию. Шлем был чёрен, как крыло ворона, и венчали его те самые позолоченные лучи — датэмоно, трофей с головы вражеского генерала. Лучи были выполнены в виде расходящегося солнца, но солнца зловещего, словно встающего над полем, усеянным трупами. Кацуёри принял шлем сам. Он надел его медленно, с почти молитвенной осторожностью, и затянул под подбородком шнур синори-но-о. Металлические нащёчники фукикаэси отогнулись в стороны, открывая его лицо — теперь вновь ставшее маской демона войны.
Он повернулся к Каэдэ. Лучи шлема отбрасывали причудливые тени на бумажные стены сёдзи. Он был чудовищно, нечеловечески прекрасен в этом облачении смерти.
— Встань, — произнёс он, и голос его, усиленный металлом шлема, приобрёл новое, гулкое звучание. — Твой отец будет здесь прежде, чем тень от башни доползёт до ворот. Ты встретишь его как госпожа этого замка. В шёлке, а не в лохмотьях пленницы.
Он кивнул в сторону. В дверях уже стояли служанки с одеждой для неё. Косодэ цвета осенней хризантемы — бледно-жёлтый, с вышивкой в виде падающих кленовых листьев. Цвета клана Акамацу. Унижение, обёрнутое в красивую ткань.
Кацуёри вышел из спальни, даже не взглянув на неё напоследок. Его шаги, тяжёлые, обутые в меховые сапоги кэгуцу, гулко отдавались в коридоре. Каэдэ осталась сидеть на медвежьей шкуре, глядя на закрывшуюся дверь.
В комнате ещё витал запах металла, пота и юдзу. И где-то глубоко под рёбрами, там, где ещё вчера жила лишь ненависть, шевельнулось что-то новое, пугающее. Страх? Нет. Уважение к врагу? Возможно. Или нечто более опасное — понимание, что этот человек, убивший её брата, носит свои доспехи не для того, чтобы пугать женщин. Он носит их потому, что иначе не выживет и дня.
Служанки приблизились к ней с поклонами, держа в руках осенний шёлк. Каэдэ поднялась. Спектакль должен продолжаться.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))