Япония. Эпоха Сэнгоку.
Глава 4
Зал для пиров в замке Мори-но-яката был построен с расчётом не на красоту, а на устрашение. Высокий потолок из массивных кедровых балок, почерневших от копоти сотен трапез, давил на плечи. Стены, обтянутые грубой штукатуркой цвета старой кости, были лишены всяких украшений, кроме одного — огромного свитка какэмоно в нише токонома. На свитке тушью был изображён тигр, заходящий в бамбуковую рощу. Тигр скалил зубы, бамбук гнулся под ветром. Каждый гость, входящий в зал, невольно встречался взглядом с этим зверем и понимал: здесь не место слабости.
Каэдэ сидела слева от Кацуёри, на возвышении, покрытом циновками татами с чёрной каймой — знаком высокого статуса. Её косодэ цвета осенней хризантемы мерцало в свете масляных ламп, расставленных по периметру зала. Служанки уложили её волосы в сложную причёску така-симада, украсив гребнем с гербом Акамацу — алым солнцем, тонущим в волнах. Герб её отца. Герб её позора. На шее, поверх воротника, лежало ожерелье из розового жемчуга — дар свекра, князя Сингэна, переданный через гонца ещё до свадьбы. Жемчуг был холоден, как взгляд мужа.
Кацуёри сидел на центральном месте, скрестив ноги. Он сменил боевой доспех на парадное одеяние камисимо цвета индиго с гербами Такэда на плечах и спине. Но даже в шёлке он оставался воином. Его левая рука покоилась на рукояти короткого меча вакидзаси, заткнутого за пояс. Правая — на колене, сжатая в кулак. Разноцветные глаза обшаривали зал, задерживаясь на каждом лице, каждой складке одежды, каждом движении гостей.
Гости прибыли. Делегация Акамацу — два десятка самураев в парадных доспехах, с гербами алого солнца на нагрудных пластинах. Они расселись по правую сторону зала, образовав живую стену из шёлка и стали. Их лица были напряжены. Их руки лежали на рукоятях мечей. Во главе делегации восседал даймё Акамацу Таданобу — отец Каэдэ.
Он был стар. Годы и бесконечные войны выбелили его волосы добела, а кожу превратили в пергамент, испещрённый пигментными пятнами. Но глаза его — тёмные, маслянистые, глубоко посаженные — горели прежним огнём фанатичной гордости. Он носил роскошное хитатарэ из алого шёлка, расшитое золотыми драконами, и высокую шапку эбоси, придававшую его фигуре сходство с древним божеством. Он не смотрел на дочь. Он смотрел только на Кацуёри, и в его взгляде кипела плохо скрываемая ненависть, смешанная с расчётливым любопытством ростовщика, оценивающего залог.
Слуги внесли первые блюда. Каэдэ, обученная с детства искусству чайной церемонии и сервировки, невольно отметила каждую деталь. Подносы были из лакированного дерева вадзима-нури, чёрные, с вкраплениями золотой пыльцы, изображающей осенние травы. Чаши для сакэ — керамика раку, грубоватые, неровные, словно только что вынутые из печи. Каждая чаша была уникальна: одна — цвета закатного неба, с потёками алой глазури, другая — чёрная, как обугленное дерево, с единственной белой точкой, напоминающей глаз слепца. Кацуёри взял в руки именно эту, чёрную, и Каэдэ вздрогнула, заметив совпадение с его мёртвым глазом.
Еда была простой, воинской: рис, сваренный с каштанами, маринованные сливы умэбоси, солёные овощи цукэмоно, тонкие ломти сырой рыбы сасими, выложенные на бамбуковых листьях. Но главным блюдом, выставленным в центре, была целая запечённая форель аю, посыпанная солью и поданная на вертеле. Рыба смотрела в потолок мёртвым, остекленевшим глазом, и её рот был приоткрыт в беззвучном крике. Каэдэ вспомнила брата. Его лицо, когда они прощались в последний раз. Такой же приоткрытый рот, словно он хотел что-то сказать, но не успел.
Церемония открытия пира была короткой. Кацуёри поднял чашу, и все гости, как один, последовали его примеру. Сакэ полилось в глотки — прозрачное, чуть сладковатое, согревающее внутренности. Каэдэ едва пригубила. Её чаша была из бледно-зелёного раку, с узором в виде падающих капель дождя. Она держала её обеими руками, как учили, но пальцы дрожали.
Таданобу заговорил первым. Его голос, надтреснутый возрастом, но всё ещё властный, разнёсся под сводами зала:
— Зять мой, — произнёс он, и слово «зять» прозвучало как ругательство. — Я вижу, дочь моя жива и, кажется, даже не изранена. Это радует моё отцовское сердце.
Кацуёри медленно поставил чашу. Тишина в зале стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом.
— Твоя дочь, Акамацу-доно, — ответил он, растягивая слова, как тетиву лука перед выстрелом, — оказалась мудрее своего отца. Она не стала пытаться отравить меня за свадебным столом. Возможно, она поняла, что моя смерть откроет ворота этого замка для армий Ода, и тогда твоя голова, Таданобу, украсит пику рядом с головой твоего сына.
Лицо старика побелело. Его пальцы сжались на коленях, сминая алый шёлк. Но он сдержался. Он был стар, но не глуп.
— Ты дерзок, щенок Такэда, — прошипел он. — Но я пришёл сюда не для обмена оскорблениями. Я пришёл убедиться, что союз наших домов крепок. Что моя кровь, текущая в жилах этой женщины, не будет пролита твоими руками.
Кацуёри усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой.
— Твоя кровь, Таданобу, уже пролита. В битве при Микатагахаре. Ты потерял там половину войска и честь. Я же даю тебе шанс сохранить хотя бы голову. Ешь. Пей. И благодари богов, что твоя дочь оказалась красивее, чем твоя стратегия.
В зале повисла ледяная пауза. Самураи Акамацу зашевелились, их руки легли на рукояти. Самураи Такэда, стоявшие за спиной господина, напряглись. Воздух наэлектризовался, как перед грозой.
И в этот момент Каэдэ сделала то, чего никто не ожидал. Она встала.
Её движение было плавным, как течение воды. Она подошла к отцу, опустилась на колени перед его возвышением и коснулась лбом циновки. Затем выпрямилась и заговорила голосом тихим, но ясным, как ручей в горах:
— Отец. Я благодарна тебе за заботу. Но я теперь жена господина Такэда Кацуёри. Мой дом — этот замок. Моя жизнь принадлежит этому клану. Прошу тебя, не омрачай наш пир старой враждой.
Она лгала. Каждое слово было ложью, пропитанной ядом похлеще, чем фугу. Но она знала: если сейчас вспыхнет резня, её убьют первой. Или, что хуже, оставят в живых — заложницей, пешкой в новой войне. Её брат мёртв. Её месть может подождать.
Таданобу смотрел на дочь долгим, изучающим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на расчёт.
— Ты повзрослела, Каэдэ, — произнёс он наконец. — Хорошо. Я принимаю твои слова.
Он хлопнул в ладоши. Тотчас один из его самураев, молодой, с лицом, изрытым оспой, вынес вперёд ларец из сандалового дерева.
— Свадебный дар от отца дочери, — объявил Таданобу. — Дабы украсить твои покои в этом... суровом месте.
Самурай открыл ларец. Внутри, на алом бархате, лежал набор гребней кандзаси. Но не простых. Они были из чистого золота, с подвесками в виде цветов павлонии — герба императорского дома. Такие украшения не имела права носить женщина из воинского сословия. Это был вызов. Намёк на то, что Акамацу метят выше, чем вассалы Такэда.
Кацуёри даже не взглянул на дар. Он смотрел на Каэдэ. Его разноцветные глаза, казалось, прожигали её насквозь.
— Прими дар, жена, — сказал он ровным голосом. — И поблагодари отца.
Каэдэ приняла ларец. Золото было тяжёлым. Слишком тяжёлым для простых гребней. Она почувствовала это сразу — где-то в дереве был тайник. Двойное дно. Послание или новый яд.
Она поклонилась отцу, пряча дрожь в пальцах.
— Благодарю, отец. Я буду носить их с честью.
Пир продолжился. Сакэ лилось рекой. Самураи пили, мрачно глядя друг на друга поверх чаш. Кацуёри больше не произнёс ни слова, лишь изредка бросал короткие, рубленые фразы своим военачальникам. Таданобу ел мало, но пил много, и к концу трапезы его лицо раскраснелось, а глаза затуманились хмелем и старческой слезой.
Когда гости начали расходиться, Кацуёри наклонился к уху Каэдэ. Его дыхание обожгло её кожу.
— Сегодня ночью ты откроешь этот ларец при мне, — прошептал он. — И если там окажется яд, ты выпьешь его первой. А если послание — ты прочтёшь его вслух. Таков мой свадебный дар тебе. Доверие.
Он отстранился и вышел из зала, оставив Каэдэ одну среди остатков пира, пахнущих рыбой, сакэ и увядшими хризантемами. В руках она сжимала сандаловый ларец. Золото внутри молчало, но обещало либо свободу, либо смерть.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))