Продолжение записок Бернгарда Леопольда Франциска Таннера о путешествии польского посольства в Московию в 1678 году
Достигли мы, наконец, великокняжеского дворца. При входе на крыльцо караульные велели нам снять оружие (они велели бы и послам, не будь те еще у себя дома заблаговременно предуведомлены не являться с оружием) и безоружными ввели всех во дворец.
Сейчас же навстречу выходят три московских царедворца, в великолепной одежде. Весьма вежливо поздоровавшись с послами, они от имени князя пригласили их на аудиенцию, по принятому у москвитян обычаю.
(Послам по обычаю было 3 встречи; первая - Лука Федорович Долгоруков; вторая - Яков Федорович Долгоруков; третья - Андрей Иванович Голицын; при каждом по дьяку. Представить послов государю должен был Александр Севастьянович Хитрово).
Именно они с величайшей точностью прочитывают от начала до конца титул своего князя, не ошибаясь и не запинаясь ни в одном слове (иначе понесли бы по обыкновению тяжкие наказания, даже смерть), потом с величайшей почтительностью произносят титулы короля, послов коего принимают, и послов, не пропуская даже секретаря посольства, и в принятой у них форме приглашают, наконец, к князю.
Исполнив эту формальность, они пошли впереди послов и возле домовой княжеской церкви, о красоте которой дают понятие медные вызолоченные двери, провели по нескольким ступеням в большую каменную палату.
Тут опять царедворцы высших чинов, в роскошных нарядах, повторили все титулы, сказанным уже порядком явились "к услугам послов" и по каменной, искусно построенной, украшенной четырьмя колоннами галерее, где стояли с пиками телохранители, одетые как швейцарцы в зеленую шелковую одежду, привели к дверям великокняжеской палаты, где уже были опять три московских царедворца, еще наряднее прежних.
Они пригласили их самую палату и, сами идя с прежними впереди, привели послов на место аудиенции. Это была обширная палата, коей свод посередине поддерживался колонной, которая и мешает поставить княжеский трон посередине, почему он и был поставлен предшественниками князя в стороне.
Этот трон хотя и невелик, но драгоценен; состоит он из 4 украшенных разными изображениями позолоченных колонн; верхняя часть похожа на кровлю или свод, кончаясь конусом, и замечательна как пышностью, так и ценностью. На верху трона орёл, двуглавый, с коронами на обеих головах да, кроме того, над этими коронами высилась посередине еще третья; это княжеский герб, часто встречавшийся нам в иных местах во время путешествия по Московии на верху башен и зданий.
На этом троне высоко восседал великий князь московский (Федор III Алексеевич). Величие его, к удивлению присутствовавших, превосходило его возраст (ему было 18 лет); голову князя украшала блиставшая шапка, поверх коей была золотая, богато украшенная дорогими каменьями и другими драгоценностями корона; в руках был княжеский скипетр. Кафтан, на который от чрезмерного блеска (я стоял близко) нельзя было пристально смотреть, был столь роскошен, что и после, при возвращении на посольское подворье, только и было разговору что о нем.
Верхнее одеяние, накинутое как мантия, так блистало алмазами и жемчужинами, что московского царя, красовавшегося в этом убранстве, назвали убранным звездами солнцем.
По сторонам трона стояли четыре служителя с оружием и великий маршалок, по имени Долгорукий, через которого князь говорил с послами. Остальную часть палаты наполняли сановники и прочая знать, числом свыше 50. Наряды их, казалось, затмевали один другой.
Первым из послов приветствовал царя князь-посол польский (здесь Михаил Ежи Чарторыйский); вторым держал речь к князю воевода, посол, княжества литовского (здесь Ян Казимир Сапега), и прибавил "кое-что о перемирии". Наконец третий (здесь пан Комар, судья оршинский, секретарь посольства) объявил себя "присланным для производства дел при посольстве".
Великий князь наклонением головы велел им сесть. Затем князь-посол представил дары от короля (здесь Ян III Собеский), затем каждый посол от себя лично и, наконец, посольское чиновники с изъявлением почтения стали подносить много и своих, потому что великолепие царя во многих пробудило надежду на то, что он отблагодарит их еще щедрей.
В знак своего благоволения за такой почет он дозволил всем посольских людям целовать свою руку, что и было почтительно исполнено каждым из нас, однако по порядку чинов. Под конец, великий князь благосклонно обещал прислать послам "съестных припасов на угощение", и мы вернулись к себе на подворье (здесь на Ильинке).
По улицам и площадям все еще стояли солдаты, снова провожая ехавших к себе на подворье послов непрестанными звуками труб и литавр. Великому князю присутствие наше было очень приятно; наши дворяне дарами заявили ему свое расположение, результатом чего для нас, спутников, и было то, что мы получили неограниченную свободу ходить по городу в сопровождении, всегда одного из карауливших у ворот солдата, во избежание дерзких покушений недобрых людей.
По возвращении домой, послы и посольские люди, разошлись по своим комнатам. Скоро приехали 4 воза, в две лошади каждый, со съестными припасами и кухонными принадлежностями, сопровождаемые сильным караулом. За этими шли другие солдаты в одинакового цвета одежде; их зовут "караульщиками".
Предводитель их шел впереди; они шли попарно и несли кувшины, кубки и чаши, украшенные золотом и серебром, разной формы и отделки, доставшиеся, как говорили, в дар великому князю от послов разных государей. Мы было подумали, что в них отборные напитки, но оказалось, что они пустые, из чего мы и заключили, что открыто несли их по городу для оказания чести послам.
С главным поваром прибыли затем и повара. Каждый насилу тащил железную жаровню на ножках, служившую потом "для разогревания кушаний на угольях" (на дворцовой кухне они были уже почти изготовлены).
Между тем, главный дворецкий, из числа княжеских придворных, начало стола, предназначавшееся для послов, накрыл скатертью и уставил 6-ю серебряными тарелками, ножами и ложками; остальная часть стола была не накрыта. Сырых кушаний было 200. Когда для приготовления поварами угощения едва ли что можно было еще пожелать, во дворец послан был гонцом один из упомянутых солдат, сказать, что "все уже готово".
Назначенный царем московским князь (Никита Семенович Урусов) не замедлил приездом, - прибыл скорее, чем ожидали, верхом на богато оседланном коне, в великолепном одеянии и, пригласив, от имени царского, послов в описанную выше залу и столовую, повёл угощать. Явились служители, тоже москвитяне, стали ставить кушанья на стол; кушанья хоть и были горячие, однако послы ели очень мало; ибо московское угощение, по непривычке, казалось полякам даже и вредным.
О многочисленности и разнообразии наставленных блюд рассказывать нечего. Кушаний было очень много, но все рыбные, которых не только есть, но и видеть было противно. У москвитян многое множество морской рыбы (?); потому-то, во избежание расходов, они всегда и угощали нас только рыбой.
Некоторые рыбы, по белому мясу, называемые у них "белугами" величиной с быка.
И так, из нарезанных на кусочки рыб, они и наставили на столы множество разных кушаний. Эта порода рыб дает из мяса какую-то клейкую жидкость или сок; из них-то, превращенных в массу, способную по усмотрению поваров принять любую форму, были наделаны гуси, петухи, куры и пр., - больше на погляденье, чем на еду. Из муки, разведенной на льняном масле, сложены были башни и стены, сделанные с особенным искусством.
Заметны были, в особенности, двуглавые орлы, по верхушкам. Надо заметить о числе и величине других рыб: до крайней мере, половину одной на огромном блюде насилу внесли в палату три дюжих человека.
На другом блюде была вот какая достопримечательность: много разных плодов, сваренных в сахаре и сдобренных и слепленных неведомыми нам благовониями, и удивительно как напоминавшее, сложенное куском красное сукно, и до того обманувшее, глаз, что между посольскими, стоявшими вокруг, не на шутку поднялся спор, сукно это или кушанье.
Не последнее место занимали разрезанные пополам дыни, сваренные, по-видимому, в сахаре с перцем, сладости невообразимой. Когда готово было угощение, послов пригласили за стол и сначала подали горячие блюда, которые нарочно были изготовлены для послов.
В то время как послы кушали, вышеупомянутый московский князь Урусов, во время угощения бывший "представителем царской особы", окинул взглядом всех посольских людей и, обратясь к послам, сказал: "Велите своим посольским людям садиться за остальную часть стола, чтобы откушать вместе".
Князь-посол сказал, что "он просит извинить наших посольских людей, но польская шляхта не привыкла кушать за ненакрытым столом".
Князь немного смутился и отвечал: "И я прошу извинения за малое знание польских обычаев". Московский слуга принес немедленно из дворца огромную скатерть; князь велел накрыть и остальную часть, и с согласия послов тогда только сели все.
Отведав немного кушанья, князь велел предлагать напитки. Когда подавали испанского, - кравчие при перемене сортов вина и к соблюдению порядка других напитков поднимали такие громкие крики и свист, что послам да и всем прочим, бывшим за столом, пришлось в удивлении замолчать.
В это время веселая толпа служителей, гайдуков и солдат, коротала время в попойке, и князь, во избежание, быть может, жалоб со стороны посольской прислуги на недостачу напитков, велел поставить еще бочонок водки наверх; он знал, что поляки до водки охотники. Гайдук Стирга напился так, что без памяти повалился на землю, закатив глаза, издавая бессмысленные звуки, извергая, сверх того, из нутра (водка уже горела) клубы чёрного дыма (!).
Это положило было конец общему веселью прочих. Сжалившись над своим собутыльником, гайдук Прокураг, намочил платок водою, стать тереть ему грудь и угасил внутреннее пламя. Очутившись вне опасности, тот опять принялся за привычную чарку.
Когда все было пьяно, некоторые из москвитян, заведовавшие погребами, замечены были в том, что радея больше о своей пользе, чем об удовольствии послов, смешивали разные напитки, дабы из присланных князем напитков осталось что получше, после опьянённых смесью гостей, - в их пользу.
Но обман открылся; гости с негодованием стали выливать из кубков и даже выплевывать изо рта предлагаемые жидкости; москвитяне увидали, что то, что они так старательно скрывали, открылось. Гости стали явно возмущаться и отказываться, и москвитяне, волей-неволей, должны были всем без различий подать лучшие сорта вин.
Откланявшись затем послам, они вернулись в княжеский дворец.
