Продолжение записок Бернгарда Леопольда Франциска Таннера о путешествии польского посольства в Московию в 1678 году
Всем нетерпеливо хотелось видеть город (Москва), особенно царя (Федор III Алексеевич) и его местопребывание, а в это время уже доносились издали громкие звуки литавр, труб, рогов; потом представилось взорам блестящее войско, разделенное на 2 половины, справа и слева (послам приходилось проезжать серединой) в разноцветном одеянии, с множеством труб и литавр.
Военачальники верхом на статных конях, на богатых персидских седлах представляли большое разнообразие одежд и убранства и красою и величественностью превосходили один другого.
Подъехав к городу ближе, глядим - новый, невиданный дотоле отряд воинов. Цвет длинных красных одеяний был на всех одинаков; сидели они верхом на белых конях, а к плечам у них были прилажены крылья, поднимавшиеся над головой и красиво расписанные; в руках длинные пики, к концу коих было приделано золотое изображение крылатого дракона, вертевшееся по ветру.
Отряд казался "ангельским легионом" (это были "жильцы", учрежденные при Иване Грозном. Назывались они так потому, что приходили в Москву из других городов на определенный срок или на житье. Они набирались из детей стольников, стряпчих, дворян и детей боярских. В чрезвычайных собраниях при дворе, жильцы, числом 50-100 и более являлись в виде почетной стражи в разноцветных терликах (верхняя одежда) - бархатных и атласных; на голове имели шапки из золотой парчи с меховым околышем...
Подобный описанному, наряд с крыльями, был и у поляков. Лица, видевшие подобные крылья в натуре, утверждают, что они состояли из орлиных перьев, воткнутых в небольшие брусочки, и держались на всаднике с помощью кожаных ремней или поясов, к коим были прикреплены).
Кто не подивился бы на такое чудное зрелище, того по справедливости я счел бы слепцом и среди цветущего сада, полного всякого рода цветов.
Ми проехали уже три четверти мили, когда встретили царских спальников в богатом наряде, мчавшихся на роскошно убранных иноходцах. Сознаюсь, что мне не под силу описать, как следует, убранство их, разнообразие одеяний и прочее великолепие всей этой вереницы - необычайную их пышность, красу и блеск можно разве вообразить.
Впрочем, расскажу, как сумею, что в изумлении я увидел.
На них ловко сидели красные полукафтанья, а другие, вроде длинного плаща, были накинуты на шею, мастерски вышитые, подбитые соболем; они называют их "ферязями". На каждой ферязи, на груди по обе стороны, виднелись розы из крупных жемчужин, серебра и золота. Они носили эти ферязи, отвернув их у правого локтя и забросив за спину.
Блиставшие на солнце каменьями, золотом и серебром шапки придавали еще больше красы этой веренице и без того нарядных спальников. Сбруя тоже была великолепна: справа и слева от удил, до передней отдельной луки, в виде полукруга, имели они серебряные, а иные так и золотые, испещренные разными узорами цепи, толщиною в 3 пальца, заставляя коней привскакивать от их бряцанья; приятный их звук производили они и с помощью имевшихся в их руках хлыстов.
Конские ноги украшались подковами, тоже производившими звук от привешенных к ним серебряных цепочек и дорогими наколенниками. Словом, весь отряд их (думается, было их до двухсот) так и горел, как жар, своим светлым убранством. Довольно долго гарцевали они так друг перед дружкой, потом с утомленных коней пересели на других в еще более пышной сбруе и начали, удивительно сказать! - не касаясь земли, перескакивать с одного седла на другое, выказывая такую ловкость, что все в изумлении залюбовались на их искусство.
За этой нарядной вереницей ехала большая великокняжеская карета, снаружи блиставшая золотом, а внутри изукрашенная золотой и серебряной бахромой, французского образца, высланная князем за послами.
(За послами была выслана карета в 6 лошадей со стременным конюхом. В карете ехал князь Борис Мышецкий; он был "встречником посольским". В город с послами, кроме него, должны были ехать в той же карете: пристав Никифор Ефимьев да дьяк Семен Протопопов. Королевские дворяне и посольств люди ехали впереди послов верхом на своих лошадях, а перед ними ехало 70 человек конюшенного типа в цветном платье. Королевские поминки несли впереди стрельцы).
Шествие принуждено было останавливаться дважды: раз - по случаю отведения назад в город вооруженных москвитян, коих мы оставили назади, долженствовавших занять площади, где надлежало нам ехать.
В это время, шаг за шагом, с большим шумом подъехали москвитяне, незаметно ударяя коней, чтобы они больше играли и ржали; все, посланные, как я сказал, нам навстречу, приближались по одиночке к карете послов, отдавали почтение, пока последний в ряду и первый, по сану, маститый старик, между всеми отличавшийся богатой ферязью, не пригласил послов в карету и после многих разговоров и церемоний, когда они сели, не присоединился к ним туда же и сам - шествие при этом, уже почти близ самого города, останавливалось вторично.
(По росписи следовало в карете сидеть: стольнику Борису Мышецкому против послов-князей Михаила (Чарторыйского) и Казимира (Сапеги), в дверях сидеть Ефимьеву да дьяку Протопопову).
Во время таких намеренных замедлений, оставленные нами позади солдаты (много их было услано на войну с турками и для парада царь, по-видимому, располагал немногими) боковыми дорогами забегали вперед и снова являлись перед нами в другом месте.
Все, по-видимому, обстояло благополучно. Вдруг чиновники послов и великого князя жарко заспорили о местах. Спор длился 3 часа; шествие остановили, доложили великому князю - спросили его волю, и он решил, чтобы 2 московских чиновника имели в середине поляка, во втором ряду, чтобы 2 поляка-москвитянина и т. д.
У себя в Москве, конечно, москвитяне пышностью, без сравнения, превосходили дорожный наряд приехавших к ним поляков; зато поляк, находясь между двумя москвитянами, затмевал их обоих важностью и благородством лица.
По въезду послов в город московским трубачам было велено "играть громче", но, несходным с нашими трубачами, образом. Сравнив искусство этих и тех, я мог бы сказать, что москвитяне дуют в liripipium (?), а наши в трубы. В самом деле, москвитяне издают такие беспорядочные звуки, что в их музыке не различишь никакого складу.
Народу вышло на улицы столько, сколько могли они поместить; прочие глядели из окон, с карнизов и с крыш в таком множестве, что я дивился, как под такой массою не развалились дома, выстроенные только из дерева.
В числе зрителей было немало и девиц, постаравшихся приукрасить себя для въезда послов. Чтобы казаться красивыми, они белятся и румянятся, на лоб надевают ободок в 3 пальца шириною, с золотом и серебром и с висящими кругом звездочками, так, что нельзя шевельнуть головою без того, чтобы он не засиял лучами.
Мы миновали предместье Слобода, имея пред собою столь разнообразное зрелище и сами служа предметом зрелища для многочисленной толпы, и подъехали к городским воротам, где был сильный караул и пушки. Часть эта называется Земляным городом. Проехав здесь опять длинную улицу, вымощенную круглыми, очень неудобными для езды в экипажах брёвнами, мы достигли площади, где стояли солдаты и трубачи, приветствовавшие нас торжественною музыкой.
Потом мы проехали в другую часть города, стены коей белы, почему она и зовется Белым городом. Ворота ее тоже были заняты вооруженными отрядом и пушками; по длинной и широкой ее улице расставлена была пехота, а на площади - конница, встретившая нас разными приветственными звуками.
Наконец подъехали к Китай-городу, укрепленному лучше прочих частей, на воротах коего на наш въезд глядел сам царь, а чтобы лучше было видеть, посольству велено было остановиться на полчаса.
Проехав этими воротами, мы достигли площади, которая вся была вымощена гладкими бревнами, где вторично встретили прежний отряд воинов с крылатыми драконами на пиках, впереди коего было 6 барабанщиков, кои били палками в огромные барабаны, удивительно ровно и согласно двигая вокруг головы руками и раскачиваясь телом.
Проехав площадь, мы повернули в улицу налево и на великолепном, построенном для иноземных послов подворье, 17-го мая (1678) положили желанный конец своему путешествию в 219 немецких миль.
Чтобы читатели получили понятие о посольском подворье (здесь на Ильинке), надо знать, что это прекрасное здание построено Алексеем Михайловичем из кирпича (что здесь по деревянным городам редко), в три жилья, по 4 углам украшено 4 башенками, или, как их называют, куполами, возвышающимися над столькими же ступенями.
Оно заключает внутри четырёхугольный двор, средину коего занимает большой колодезь. Главная краса здания - высокая и изящная башня служит великолепным в него входом и своими тремя балконами (из них один на самом верху, средний на середине башни, а третий с остальным зданием наравне), приятными по открывающимся с них видам и просторными для прогулки, придает немалое украшение этому городу.
Для жительства послов москвитяне разделили здание это на 3 части: первую и лучшую назначили для князя-посла, вторую - для посла-воеводы, третью - для секретаря посольства.
Этот обширный дом поместил один всех сопровождавших посольство людей. Своды в комнатах были так низки, что нельзя было приладить к стене ни одной из привезенных с нами занавесей, не подогнув ее хорошенько.
Теперь посмотрим, какую обстановку сделали москвитяне в комнатах. Кругом по стенам приделаны были лавки; середину комнаты занимали длинные столы и переносные скамейки, все обитые красным сукном, которым обиты были внизу и стены, насколько сидящий человек доставал спиною.
В одной из предоставленных князю-послу комнат, роскошно убранной, приготовлено было возвышение с дорогим балдахином наверху, где был портрет польского короля; под ним кресло, назначенное для князя-посла, когда ему нужно было принимать посетителей.
Внутренний покой князя украшался шитыми золотом коврами, на коих изображена была "история Самсона". Так как воздух в нем был сперт и испортился, то явилась необходимость, чтобы он не был вреден князю, к неудовольствию москвитян, вынуть несколько рам.
Устроены были 3 большие кухни с чуланами, птичниками и прочими принадлежностями; для лошадей, нужных для ежедневных разъездов, были 3 конюшни; прочих пасли конюхи в поле за 6 миль отсюда, сменяясь еженедельно.
Наконец - два больших зала для прогулки и пирушек. Немало подивились послы на то, что все окна были скорей железные и каменные, чем стеклянные и прозрачные, а выходившие на улицу имели еще и глубоко вделанные в стену решетки толщиною в человеческий кулак; затворялись они также и железными ставнями, из коих к каждому однако ж москвитяне приставили еще некоторое число солдат, чтобы предупредить, как они утверждали, покушения грабителей и воров.
Затем начались заботы "о дарах великому князю", кои надо было сделать "сколь возможно пристойнее от имени короля, лично от послов", причем многие посольские дворяне-поляки добровольно отдавали бывшие при них драгоценности для поднесения царю.
Когда все было готово, в пятницу 20-го мая, в 8-м часу утра, на двор к нам въехали 20 пар всадников, все в красной, одинакового цвета одежде, верхом на белых конях и построились длинным рядом.
За этими следовало до 15 пар придворных, саном выше, в наряде более пышном, верхом тоже на белых конях; ряд их заключал главный конюший, отличавшийся особенною пышностью одежды и красотою коня, ехавший впереди роскошной кареты, подаренной некогда великому князю французскими послами вместе с лошадьми.
В карете ехали 3 московских боярина, одежда коих блистала золотом и серебром. Прибыв на посольское подворье, они явились к князю-послу, где нашли и другого посла; поклонясь каждому от великого князя, они весьма вежливо пригласили их на свидание с ним.
Послы охотно изъявили согласие. Чтобы сделать это с полным блеском, они приказали сопровождать себя всем почти посольским людям (что и было исполнено с большою пышностью, ибо всем пришлось по душе). В той же карете, с теми же тремя боярами они и отправились в княжеский дворец.
С самого нашего выезда по площади и по всем улицам в Китай-городе, потом и в Кремле, княжеской резиденции, лежащей точно сердце в середине города, справа и слева видели мы длинным и густым рядом расставленных солдат. Непрерывное ржание скачущих коней, которыми полны были улицы, торжественные звуки труб и литавр делали посольское шествие еще более праздничным и занимательным для толпившегося в городе народа.
Въехав в Кремлёвские ворота и длинной улицей проезжая мимо монастыря девиц (называемых черницами) на площадь, мы заметили 200 пушек, стоявших дулами одна против другой; некоторые имели по 3 отверстия, были различным образом расписаны и окружены многочисленных караулом. Проехав между ними, мы достигли, наконец, великокняжеского дворца.
При входе на крыльцо караульные велели нам снять оружие (они велели бы и послам, не будь те еще у себя дома заблаговременно предуведомлены не являться с оружием) и безоружными ввели всех во дворец.
Продолжение следует