Продолжение записок Бернгарда Леопольда Франциска Таннера о путешествии польского посольства в Московию в 1678 году
У москвитян "большая езда" из одной части города в другую, чем и кормится множество, не знающих никакого ремесла, извозчиков. Все их имущество - лошадь да деревянная повозка. Они поджидают на городской площади седоков и задешево, за несколько наших крейцеров, возят далеко. Народ этот до того упрям, что встретившись, переломают скорее друга другу колеса, чем свернут с дороги, коли встречный седок не вельможа.
Здесь должно соблюдать разницу между солдатом и человеком иного звания: кроме солдата никто не имеет права привешивать саблю на бедро. От того то прочие вместо нее и носят под одеждой длинные ножи.
По окончании аудиенции, о которой сказано выше, после трёхдневного промежутка, 23 мая, последовало 1-е заседание, и все последующие заседания происходили в утреннее время.
На первом заседании великокняжеские советники имели случай лишь познакомиться с послами, - дело и ограничилось одними учтивостями; послы скоро вернулись домой. Через день, мая 25, назначено было 2-е заседание.
Собравшаяся дума тут впервые услышала "о причинах посольства". Главными считались:
- перемирие с царем на 14 лет;
- сличение сил и заключение союза против турок;
- возвращение городов Смоленска, Киева, староства Велижского, которые отняты были у поляков, и
- допущение католического богослужения.
Насчет последней статьи, вслед за первым же предложением, царь (Федор III Алексеевич) сказал, чтоб "и помину не было". Они так привержены (предубеждены) к католической истине, что не хотят о ней и слышать, тогда, как богослужение иных исповеданий не только допускают, но содержат даже на свой счет проповедников и пасторов.
В день св. Федора по старому календарю, по случаю именин царя было большое торжество. Никто, какой бы то ни было профессии, не смел работать, хотя по праздничным и воскресным дням в других местах обыкновенно работали. С утра до вечера во всех церквях был такой звон, что для непривычных ушей тошно было слушать.
Пока были мы в недоумении по поводу этого нежданного и довольно тягостного торжества, на посольское подворье (здесь на Ильинке) к нам пожаловали приставы с известием, что "нынче день именин их царя", и почтительно объявили, что, "изъявляя свою особенную милость к послам, царь, велел ради этого торжества нас угостить".
В свою очередь и послы начали благодарить, желать великих благ и до небес превозносить, в присутствии приставов, день именин.
К полудню, с телегами и прочими принадлежностями, прибыли в прежнем же порядке и повара и, готовя на стол, возбудили было надежду, что угощение будет лучше; был понедельник, мы и думали, что они нас накормят мясным. Но увидав великопостные, почти сырые кушанья (числом однако 200), отравленные большею частью льняным маслом, мы оставили надежду.
Тут истинно аппетит был обманут: один отворачивался, другой зажимал нос, третьего тошнило: так, по виду-то, разохотились было они потрапезовать.
Присланный от имени царя князь пригласил послов в столовую. И, видя столь приятные снеди, поблагодарили за угощение и попросили позволения откушать по-своему мясного, на что согласие и было дано; сырые же эти, достойные скорее людоедов кушанья хотят-де они оставить на постный день, что и было исполнено, но привезенные ими напитки мы не преминули потребить и осушить с ними.
Настал день, когда назначено было 10-е заседание. Послы, вернувшись с него, казались столь недовольными, что я слышал, как мой князь не раз повторял, что "лучше вести дело с дикими татарами и турками, чем с непостоянными москвитянами, которые раз утвержденное отменяли и отмененное вторично утверждали".
16-е заседание давало посольству мало надежды достичь каких-либо результатов: замечено было, что москвитяне упрямо стоят на своем. Главный пункт несогласия "требование вернуть города Смоленск, Киев, староство Велижское, заключавшее города Себеж, Невель и Велиж", отнятые у поляков москвитянами.
Царь не хотел их вернуть и настаивал, чтобы "они просили какого-нибудь равносильного вознаграждения". Послы стали просить 6 миллимов золотых. Изумленные москвитяне предложили 600 тысяч. Осмеивая и отвергая эту несоразмерно малую сумму, послы в свою очередь заявили, что "король польский (здесь Ян III Собеский), коли они не порешат иначе, может и хочет вернуть их силою.
Царь и думные бояре с гневом возразили на это, что "они намерены в скорости отправить в Турцию посла и заключить против Польши союз с султаном", посла же князя (здесь Михаил Ежи Чарторыйский), как чересчур упорного, грозили тем временем задержать, пока "придут вести", какой оборот приняли дела с султаном, а второго посла (здесь Ян Казимир Сапега) отослать в Польшу.
Горько, признаюсь, было слышать этот неожиданный ответ, но врожденное польской натуре благородство пренебрегло этими тщетными угрозами и страхом, и послы нашли "средство приготовиться к сопротивлению".
Они вернулись на подворье, созвали кое-кого из более важных посольских чиновников и к не малому их беспокойству рассказали эту трагическую сцену; мы остальные ощутили большой страх. Но испытанный в подобных делах польско-литовский гений и тут нашел легкий "способ воспротивиться и отразить силу силою".
Для того чтобы "рассеять страх", наверху поставили трубачей и барабанщиков, на балконе тоже устроили музыку, задали знатную попойку и так разгулялись, что всем нам казалось это "удивительным": мы еще тогда не знали, что значит это неожиданное веселье. Музыка играла уже несколько часов.
Для разузнания причины этого "необыкновенного веселья" явились приставы и, не могши ни от кого добиться толку, приступили к послам.
Послы приняли их хорошо, предложили им "за здоровье царя" добрую золоченую чарку (иначе они бы отказались, - так мало расположены они к иноземцам, что даже во время попоек не любят пускаться с ними в откровенный разговор) и на их вопрос "о причине такого веселья" сказали, что "послы прощаются не только друг с другом, но и со всей Московией"; кроме того, князь-де готовится в ссылку. Выслушав это, они прилично откланялись и ушли.
А начатое веселье послов и после этого не прекращалось; до полуночи раздавался не умолкавший треск барабанов, звук труб и музыкальных орудий и побудил, наконец, самого царя узнать, что "значит это веселье и где оно".
Обеспокоенный царь позвал было спавшего при нем слугу, не дозвался, встал сам и, стараясь его разбудить, свечою спалил ему его длинную, по обыкновению, бороду. Тот, однако, проснулся только тогда, когда бороду, точно пожаром, охватило до подбородка. Горела борода, а он, не помня себя, стал кричать, что "горит дворец".
Итак, он был послан узнать, где происходит это веселье. Горюя о несчастной бороде, спаленной царем (они считают ее главным украшением), он вышел и, руководствуясь звуком труб, явился к нам на подворье. От караульных "о причине такого веселья" он ничего узнать не мог и вынужден был, как ни стыдился за спаленную бороду, взойти на ту самую галерею, где раздавалась музыка, и расспросить встретившегося посольского чиновника.
Столь приятного гостя чиновник провел к послам; послы ему дали тот же ответ, что и приставам, и чтобы лучше полюбоваться на москвитянина с необычайным у них, безбородым и украшенным волдырями лицом, поднесли ему "за здоровье его царя" чарку вина и спросили, что это с его лицом.
Со стыдом и слезами он рассказал, что "борода спалена царем", и ушел, получив ответ.
Послы между тем еще более развеселились, приказав трубам "играть громче". Царь не мог от звука труб заснуть и в скорости прислал опять того безбородого сказать послам, чтобы "они, хоть ради него, прекратили веселье, потому что он не может заснуть", что и было сейчас же исполнено, и отягчённые вином и дремотой, все улеглись спать.
Наутро явились приставы, объявили "о заседании", на которое послы и отправились, хоть и не со свежей еще головой. Это, уже 16 заседание происходило 6 июля, за коим следовало 17 и 18-е, - 16 июля.
На трех этих заседаниях все переговоры были тайные, так что нельзя было слышать ни малейшей подробности. Но, лев с распущенными когтями скрывался недолго, - один, по крайней мере, его выдал. Дело в том, что когда послы, стоя за благо Речи Посполитой, мужественно защищали свое дело и не хотели принять предлагаемых им "гибельных и насильственных условий", москвитяне, видя, что прения ни к чему не приводят, хотели их запугать.
На следующий день, делая вид, будто за чрезмерное упорство хотят без всяких результатов отослать послов в Польшу, они велели "приехать подводам" (это мужики с телегами и лошадьми) для того, чтобы помочь везти их кладь.
Угроза эта была сильнее предшествовавшей; москвитяне стали все готовить к отъезду, однако нарочно, единственно с целью склонить послов согласиться на угодные им условия. Но и тут их хлопоты пропали даром; ибо послы предпочитали вернуться, не кончив дела, чем согласиться на то, что было: в ущерб Речи Посполитой-де никогда не будет, чтобы без возвращения части законного учинить такое продолжение перемирных дел.
Видя, что угрозами достигнешь меньше, чем разумными совещаниями, москвитяне отложили в сторону свои пререкания с послами и предпочли назначить опять заседание. Итак последовало 19-е и 20-е, на которых они, оставив пустые запугиванья, мало-помалу склонились на предложения послов.
Итак, когда разорялись тучи препирательства, 21-е заседание, награждено было "10-летним перемирием", а остальные договоры отложили до комиссии. В 22-м, - послы изменили требование, стали просить городов Невеля, Себежа, Велижа и Красного Городища (?), говоря, что "места эти самые пустые и что пожитку от них королю не будет"; что за одни деньги перемирия учинить невозможно, а добро бы к тем городам даны были 2 миллиона.
Тогда бояре предложили 100000 рублей.
В ответ послы снова спрашивали, какая "уступка" на продолжение перемирных лет будет из завоеванных городов. Одоевский сказал, что "можно уступить Себеж, но без прежде объявленной казны". Послы не согласились.
Боярам стало досадно, и они сказали, что "видно послы хотят жить на царским кормах без дела, и что если они к делу не приступят, царь велел им и отпуск сказать". Послы просили донести "о прибавке городами и казною". Бояре ходили к государю вторично, а пришед Одоевский (Василий Федорович) объявил, что "царь, к прежнему, прибавляет Велиж с уездом".
Но послы к этим двум городам просили еще города Невеля, а то-"де им уступлено два кабака".
Заседание явило нам 23 июля "золотого Феба". Заседание кончилось к удовольствию послов: обе стороны помирились "на 2-х миллионах наличными деньгами, и царь возвращал староство Велижское со всеми городами, крепостями и селениями", с тем, однако условием, чтобы "помимо князя оно не доставалось никому, потому что делает-де он это ради князя-посла", что после и было исполнено королем польским.
Заключили и союз против турок.
О католической вере, в виду успеха в прочем, князь-посол, дабы их не раздражать, не решился напоминать, и послы, таким образом, при дуновении зефира мирного громовержца, сопровождаемые поздравлениями, вернулись к себе на подворье.
В эти дни случилось, что какая-то женщина, влюбившись в одного из посольских, хотела завести с ним интригу, о чем узнал муж и стал ее бранить, либо бить. Озлобленная любовью женщина, частью ради большей свободы, частью и из мести, - зарезала мужа и тем выместила свою досаду.
Ее уличили, и она должна была подвергнуться наказанию, но не казнью, потому что здесь, в случае человекоубийства, ставят одну лишь свечу, либо несколько - за душу убиенного и во искупление своей вены.
Однако за мужеубийство ей назначили кару: "обнажив и связав ей назад руки, закопать ее до половины в землю на трое суток, а по прошествии их отпустить".
Что же вышло? Голодные, тощие собаки, бегающие по всему городу, почуяв, напали на несчастную, стали ее кусать и, несмотря на то, что она отбивалась, к ужасу присутствовавших (ибо они даже защитить ее не смогли) - терзать. Безоружная, вопя и барахтаясь, скрежеща зубами, коими схватила она не одну собаку, защищалась, как могла, наконец, потеряла силы и через несколько времени умерла.
Собаки ее после вырыли и почти целиком сожрали. Предоставляю читателям судить, каков этот поступок - тиранский или уж вовсе зверский.
Продолжение следует