В понедельник Клавдия Васильевна, главный бухгалтер, поставила на мой стол картонную коробку и сказала:
— Разбери. К четвергу ревизия из района, а у нас зерновые ведомости за прошлый год не подшиты.
Коробка была тяжёлая, пахла пылью и мышами. Я сняла крышку — внутри лежали ведомости, накладные, какие-то списки на серой бумаге, подколотые ржавыми скрепками. Некоторые листы слиплись от сырости.
— Всё по овсу и муке. Там где-то акт списания должен быть. Найди и положи сверху.
Клавдия Васильевна ушла, а я осталась с этой коробкой один на один. За окном конторы мелко сыпал дождь. Октябрь стоял серый, без просвета, и в правлении с утра не топили — ждали, пока привезут дрова. Я натянула кофту поверх рабочего пиджака и начала перебирать бумаги.
Работала я в конторе четвёртый год. Счетовод — должность не громкая, но и не пустая. Цифры я считала быстро, почерк имела ровный, ошибок не делала. Этого хватало, чтобы меня не трогали. Платили немного, зато зерно на зиму выписывали исправно, и мать с Алёшкой были сыты. Большего я не просила.
***
К обеду я разложила ведомости по месяцам. Январь, февраль, март — всё более или менее ровно. Приход овса, расход на корм, выдача по дворам. Цифры шли столбиком, аккуратно, рукой Клавдии Васильевны.
А в ноябрьской ведомости что-то не сходилось.
Я пересчитала дважды. В графе «приход» стояло одно число, в графе «расход на корм» — другое, а в итоговой строке появилась разница, которую кто-то закрыл пометкой «списано — порча, мыши, подмокание». Подпись стояла размашистая, знакомая — Фёдор Кузьмич, председатель.
Само по себе это ничего не значило. Мыши на складе — дело обычное. Зерно портится, особенно если крышу вовремя не починили. Я уже хотела отложить лист и взяться за декабрь, но взгляд зацепился за мелочь: чернила в графе «списано» были другого цвета. Не синие, как весь остальной столбец, а чёрные. И нажим другой — торопливый, тяжёлый, будто писали в спешке.
Я посмотрела на это ещё раз. Потом достала следующий лист.
В декабрьской ведомости тот же объём овса — почти центнер — прошёл уже не как порча, а как «выдача натурой по дворам». И рядом стояли фамилии: Сорокина, Балашова, Кривцова. Напротив каждой — подпись о получении.
Я знала всех троих. Зинаида Сорокина жила через три дома от нас, одна с двумя детьми. Кривцова — старая Анна Петровна, ей под семьдесят. Балашова уехала в райцентр ещё в прошлом феврале.
Балашова уехала в феврале. А подпись её стояла в декабре.
Я отложила карандаш.
***
Между ноябрьской и декабрьской ведомостями лежал сложенный вчетверо листок. Маленький, из тетрадного листа, пожелтевший, с загнутыми уголками. Я развернула его и прочитала.
Почерк был мелкий, торопливый, незнакомый.
«Ведомости по овсу. Там не мыши ели. Спроси, кто возил мешки ночью к станции».
Я перечитала дважды. Потом сложила записку обратно, положила между листами и закрыла коробку крышкой.
Руки были холодные, но не от нетопленной конторы.
Я встала, налила воды из графина, выпила. Подошла к окну. На улице всё тот же дождь, те же низкие крыши, те же лужи перед правлением. Ничего не изменилось. Только внутри меня что-то тихо вздрогнуло.
***
Вечером дома я чистила картошку и думала.
Алёшка делал уроки за столом, мать сидела у печи, грела спину. Лампа горела ровно. Обычный вечер. Но записка лежала у меня в кармане пиджака, и я всё время чувствовала её.
Прошлую зиму я помнила хорошо.
В декабре на общем собрании Фёдор Кузьмич объявил, что на зерновом складе обнаружена недостача овса. Говорил спокойно, уверенно. Крыша прохудилась, зерно подмокло, мыши погрызли — так бывает, ничего нового. Кладовщика Степана Ильича сняли, хотя он пытался что-то объяснить. Его никто не слушал. Фёдор Кузьмич сказал — значит, так и есть.
Потом нескольким семьям урезали выдачу зерна. Объяснили: колхоз в убытке, надо затянуть пояса. Зинаида Сорокина ходила в правление, просила, чтобы хотя бы муку не трогали. Вернулась молча, ни с кем не разговаривала три дня.
Я тогда не задумывалась. Сидела за своими цифрами, считала то, что давали считать. Не моё дело — склад, не моё дело — списания. У меня зарплатные ведомости, начисления, табели.
А теперь выходило, что дело было не в мышах.
— Мам, ты чего задумалась? — спросил Алёшка.
— Картошку чищу.
— Ты одну картошину уже пять минут крутишь.
Я посмотрела на руку. Действительно — картофелина была обчищена до половины своего размера. Я положила её в кастрюлю и взяла следующую.
***
На другой день я пришла в контору раньше обычного. Клавдия Васильевна ещё не появилась. Я достала коробку, разложила ведомости и начала сверять с самого начала, с сентября.
Теперь я смотрела иначе.
В сентябрьской ведомости овёс пришёл со склада ровной цифрой — двадцать два центнера. В октябре расход на корм составил восемь с половиной. Нормально. А в ноябре приход вдруг уменьшился на четыре центнера, и эта разница была закрыта тем самым актом списания.
Я открыла акт. Подпись председателя, подпись кладовщика Степана Ильича, подпись бригадира Лыкова. Дата — двадцать третье ноября.
Двадцать третье ноября. Я задумалась. Лыков в конце ноября лежал дома с приступом — все это помнили, жена его бегала за фельдшером в соседнюю деревню. Он не мог подписывать акт двадцать третьего.
Может, я ошибаюсь. Может, приступ был позже.
Но карандаш я отложила не сразу. Достала тетрадку, переписала цифры из трёх ведомостей. Не для кого-то — для себя. Чтобы разложить и посмотреть рядом.
К десяти пришла Клавдия Васильевна, за ней — Люба, машинистка. Я убрала тетрадку в карман и продолжила работать.
***
Фёдор Кузьмич появился после обеда. Вошёл шумно — дверь хлопнула, сапоги загремели по полу. Положил папку на стол Клавдии Васильевны, что-то сказал ей негромко. Потом обернулся ко мне.
— Ну что, Нина, разобралась с ведомостями?
— Почти. Ещё декабрь и январь остались.
Он подошёл ближе. Посмотрел на разложенные бумаги. Я почувствовала, как он задержал взгляд на ноябрьской ведомости.
— Ты там особо не копайся. Ревизия приедет, им нужен порядок, а не археология. Подшей, разложи по месяцам, и хватит.
Сказал ровно. Даже улыбнулся. Но рука его лежала на краю стола, и пальцы коротко постучали — раз, два, три.
— А если что непонятно — спрашивай у Клавдии Васильевны. Не надо голову ломать над чужими цифрами.
Он ушёл к себе. Дверь кабинета закрылась.
***
После работы я не пошла домой. Свернула к дому Зинаиды Сорокиной.
Дом стоял на краю улицы, маленький, с просевшим забором. На верёвке сохло бельё — тяжёлое, серое, еле отжатое. Зинаида открыла не сразу. Стояла на пороге, вытирала руки о передник и смотрела на меня так, будто я пришла с повесткой.
— Зина, я на минуту. По делу.
— Какое дело?
— Зайду?
Она помедлила. Потом отступила, пропустила меня в сени. В избе было тепло и тесно. На плите грелся чайник, у стола сидела старшая девочка, клеила что-то из бумаги.
— Иди к себе, — сказала Зинаида дочери. Та ушла за занавеску.
Я села на лавку и сказала прямо:
— Зина, я ведомости разбираю за прошлый год. Там твоя подпись стоит. Будто тебе в декабре выдали овёс.
Она замерла. Рука с передником остановилась на полпути.
— Ну и что?
— Тебе выдавали овёс в декабре?
— А тебе какое дело, Нина?
— Мне никакого. Но цифры не сходятся.
Зинаида села напротив. Посмотрела на стол, на свои руки, на занавеску, за которой шуршала дочка. Потом заговорила тихо, быстро, не поднимая глаз.
— Ничего мне не выдавали. Ни овса, ни муки. Пришёл Лыков, сказал — подпиши, мол, бумага нужна, чтобы ведомость закрыть. Я спросила, зачем. Он сказал: не твоё дело, тебе же лучше будет, дрова зимой нужны — получишь без очереди. А не подпишешь — посмотрим, как с начислениями выйдет.
Она помолчала.
— Я подписала. Куда деваться. Двое детей, дров на три недели, а зима впереди.
— Лыков сам пришёл? Или его послали?
— А ты как думаешь?
Она посмотрела на меня, и в этом взгляде не было ни злости, ни вызова — одна усталость.
— Нина, ты зачем копаешь? Тебе здесь жить. У тебя Алёшка, мать больная. Не лезь.
— Я не лезу. Я ведомости разбираю.
Она встала, подошла к плите, сняла чайник. Руки её дрожали.
— Балашова тоже подписывала? — спросила я.
— Балашова уехала ещё в феврале.
— Вот и я о том.
Зинаида поставила чайник обратно. Обернулась.
— Нина. Я тебе ничего не говорила. Поняла?
Я поняла.
***
Шла домой по тёмной улице. Дождь кончился, но лужи стояли везде, и ноги промокли насквозь. Мимо прошёл трактор, обдал грязью. Я не заметила.
Думала о том, что получается.
Овёс не испортился. Его списали. Цифры закрыли подставными подписями. Кладовщика сняли, чтобы было на кого показать. А кто возил мешки к станции — этого я пока не знала.
Дома мама уже спала. Алёшка лежал с книжкой, но глаза были закрыты — заснул, не выключив лампу. Я убрала книжку, поправила одеяло, выключила свет в его углу.
Потом села за стол на кухне, достала тетрадку, разложила свои записи. Цифры лежали ровно, столбиком, как я привыкла. Но теперь за каждой цифрой стояло что-то другое — не овёс, не корм, не выдача, а чужие подписи, чужой страх и чья-то спокойная уверенность в том, что никто не полезет проверять.
Я подумала о начальнике. О том, как он постучал пальцами по столу. О том, как сказал: «Не надо голову ломать над чужими цифрами».
Я закрыла тетрадку и убрала в ящик стола, под стопку Алёшкиных тетрадей.
***
На третий день Фёдор Кузьмич вызвал меня к себе.
Кабинет у него был маленький, но обставленный с хозяйским весом: тяжёлый стол, графин, портрет на стене, в углу — шкаф с папками. На столе лежала печать правления.
— Садись, Нина. Разговор есть.
Я села.
— Ведомости подшила?
— Почти. Завтра закончу.
— Хорошо. — Он помолчал. — Ты, Нина, работник хороший. Аккуратная, спокойная. Мне такие нужны. Клавдия Васильевна через два года на пенсию пойдёт — знаешь ведь. Ей замену искать надо будет. Я про тебя думал.
Я молчала.
— Только вот что. Ревизия приедет и уедет. Им бумажки подавай — они посмотрят и уедут. А мы здесь останемся. Ты, я, все наши. И мне важно, чтобы в конторе был человек, который понимает: не всякую бумагу надо читать от корки до корки.
Он посмотрел на меня. Глаза были спокойные, внимательные.
— У тебя мать нездорова. Алёшка растёт. Дом подремонтировать бы надо — я видел, крыльцо покосилось. Это всё решаемо, Нина. Колхоз своим помогает.
Он взял печать со стола, повертел в руках и положил обратно.
— Ты меня поняла?
— Поняла, Фёдор Кузьмич.
— Ну вот и хорошо. Иди работай.
Я встала и вышла...